Хороший остров 3 - Александр Лиманский

— Весело, — сказал Валера. — Опять ночевать без ужина.

— С ужином, — пообещал я. — Рита сварит гиену. Возьмёшь с собой.

— Гиену, — скривился Валера. — Ладно. Гиену так гиену.

Сверху по промоине уже снова спускались Сева с Гошей. Леонид, не попрощавшись, пошёл им навстречу, а потом мимо них, вверх, к лагерю, сунув руки в карманы.

Вместе нас видеть было не нужно.

Второй контейнер с мясом я понёс в лагерь сам, прижав его к здоровому боку.

Корыто стояло на солнце у края площадки, и Сева уже раскладывал в нём куски и, присыпая их солью из колпака, бормотал себе под нос, что её мало. Рита забрала у меня контейнер и, заглянув в него, поджала губы.

— Опять гиена, — сказала она. — Валера и так грозится, что скоро мяукать начнёт, а теперь, выходит, залает.

— Шутит, — сказал я. — Лаять он не умеет, только ворчать.

— Это я знаю, — Рита понесла контейнер к огню.

У шалаша Ольги сидел на бревне Дима, а у него на коленях лежал Чебу. Дима держал у его носа тёмно-красную ягоду и уговаривал шёпотом. Чебу открыл один глаз и, посмотрев на ягоду, отвернул морду к Диминому животу.

— Он не хочет, — увидев меня доложил Дима. — Я ему уже третью даю, а он не хочет, и вчера не хотел. Мама говорит, это он устал. А я думаю, может, ему другие ягоды надо, с другого куста?

— Может. Пусть спит. Захочет есть, сам у тебя из руки возьмёт.

— А если не захочет?

— Захочет, — сказал я. — Он же не глупый и видит, что ты его ждёшь.

Дима подумал и на всякий случай положил ягоду себе в карман.

Филипп сидел у общего огня с Аней. Он что-то у неё спрашивал, она отвечала, а он кивал и шевелил губами, повторяя за ней. Свою роль он вёл в голове и, кажется, держал её там лучше, чем другие держат на бумаге.

Увидев меня, он поднялся. Аня осталась сидеть, но стала смотреть на меня.

— Андрей, — сказал Филипп. — Подойди.

Я подошёл. Он подождал, пока я встану напротив, и громко заговорил, чтобы слышали у навеса и у корыта.

— Ты обещал разговор о старшем. Ты сказал: до завтра. Завтра было вчера. Сегодня ты опять с утра у ручья, а лагерь опять ждёт. Я требую голосования. Сегодня.

У навеса перестали стучать. Олег, который строгал жердь, опустил нож и посмотрел на нас. Света рядом с ним села прямо.

Глеб сидел у огня рядом с Серёгой. Серёга лежал на своём одеяле с закрытыми глазами. Глеб смотрел на угли.

— Голосовать о чём? — спросил я.

— О том, кто здесь решает, — ответил Филипп. — И почему. Я скажу по пунктам, чтобы ты потом не говорил, что я не объяснил.

— Говори.

— Первое, — он загнул палец. — Я тебе не доверяю. Я это говорил на берегу и скажу ещё раз. Я видел тебя в рубке в ту ночь. Ты и капитан у пульта, вы вцепились друг в друга. Потом темнота, удар по голове, и мы здесь. Ты говоришь, что не помнишь. Может, и не помнишь. А мы здесь всё равно из-за тебя.

Я молчал. Спорить мне было не с чем: это тело правда было в рубке, и Филипп не врал. Что оно там делало, я не знал.

— Второе, — Филипп загнул второй палец. — Ты спасаешь всех. Кто бы ни пришёл, кто бы откуда ни вылез, ты его тащишь к огню и кормишь. Из девяти нас стало восемнадцать, а теперь за тридцать. Каждый новый, лишний рот. Еды нет, а ты ведёшь стадо и пришлых с юга, да ещё у тебя на привязи двое, которые людей под ножом держали. Рано или поздно кто-нибудь из новых принесёт сюда беду. Я видел таких на судне. На палубе человека не разглядишь, пока он не полезет в трюм.

— Правильно, — сказала Света. — Он прав.

Олег не посмотрел на жену. Он смотрел на Филиппа.

— Третье, — сказал Филипп. — Военные. Ты их кормишь и не спрашиваешь. Один молчит, второй просит. А кто они, откуда, сколько их было, кто им дал форму, ты не знаешь. Их надо спрашивать по-другому. Пока не скажут.

— Это как по-другому? — спросил я.

— Ты знаешь как.

— Знаю. Ты хочешь, чтобы им делали больно, пока не заговорят.

— Я хочу знать, кто к нам придёт следующим, — отрезал Филипп. — И я хочу, чтобы лагерь решил это сам, голосованием, а не один ты у ручья.