Хороший остров 3 - Александр Лиманский

В ухе зазвенело. Руку я не отпустил и только сильнее сжал.

Я крутил его дальше за запястье, и он, чтобы не вывихнуть себе руку, сам пошёл за ней вниз, на колени. Нож упал в траву, и я на него наступил. Он снова попытался ударить, а я, не отпуская его руки, провернул сильнее и потянул вниз, к земле. Глеб стиснул зубы от боли и злобно прошипел, но опустился на землю, сдаваясь. Видимо, понял, что он попался на мою уловку. Затем, я всем весом надавил ему на позвоночник коленом и придавил правой рукой его за шею в землю.

Глеб дёрнулся раз и затих. Дышал он тяжело, в траву.

— Лежи, — сказал я.

У огня возились. Пленный сидел на Жене верхом и тянулся к его горлу, а Женя держал его за запястья обеими руками и, кажется, не собирался отпускать.

— Стоять! — рявкнул Валера.

Он стоял в шаге от них, с натянутым луком. Стрела смотрела пленному в лицо, так близко, что промахнуться было нельзя.

Пленный поднял голову и посмотрел на стрелу, а потом на Валеру. Отпустив Женю, он медленно сел на пятки и развёл руки в стороны ладонями вперёд.

— Вот и молодец, — сказал Валера. — Сиди. Дёрнешься, и я тебя не пожалею.

Женя выбрался из-под него и отполз к стойке. Он сидел, держась за горло, и ртом хватал воздух. Крови я на нём не видел.

— Женя! — позвал я.

— Я цел, — прохрипел Женя. — Извини, то есть… цел.

У дерева кто-то коротко вскрикнул. Я повернул голову.

Серёга лежал лицом в землю, а Леонид заламывал ему руку, упёршись коленом в спину. Второй военный так и остался лежать на боку у ствола и даже не пытался подняться.

— Этот своего развязать хотел, — сообщил Леонид. — Шустрый какой для раненого! Пусть Инна посмотрит, а то я ему ногу сейчас вылечу.

— Я ничего не делал, — быстро сказал второй военный. — Скажите им, я просто лежал.

— Лежал, — согласился Леонид. — Лежи дальше.

Сева проснулся от крика. Усевшись, он молча оглядел всё это круглыми глазами и кинул в угли охапку сухих веток. Огонь вспыхнул, и у стойки стало светло.

У дыры длинно засвистел Святослав, на весь лагерь.

Я сидел на Глебе, и у меня под перевязью горело плечо. Шов, видно, выдержал, иначе было бы мокро. Правая рука на Глебовой шее дрожала, но не разжималась.

Глеб повернул голову, насколько я ему позволил, и скосил на меня глаз.

— Ты же в Кольце, командир, — хрипло сказал он.

— Как видишь, — ответил я. — Вернулся.

Лагерь быстро сбежался. От шалашей и от общего огня шли люди с палками и головнями и останавливались у стойки, увидев, что тут уже всё кончилось.

Стас прибежал с верёвкой, будто знал, что понадобится. Может, и знал: верёвка у него всегда была под рукой.

— Вяжи, — сказал я. — Этого первым.

Глеба мы связали вдвоём со Стасом: руки ему завели за спину и притянули к ногам так крепко, что встать он уже не мог, только сидеть. Я держал, а Стас вязал. Глеб не сопротивлялся, а когда попробовал засмеяться, поперхнулся травой.

Первого пленного Валера, не опуская лука, отвёл обратно к стойке, и Леонид привязал его к столбу заново, новой верёвкой и двойным узлом. Потом он связал Серёгу и усадил рядом с Глебом.

Верёвку второго военного у дерева я проверил сам: она была целая, и узлы никто не трогал. До него Серёга не дошёл.

— Я лежал и никого не звал, — повторил второй военный.

— Знаю, — сказал я. — Лежи.

Инна протолкалась к Жене и, присев перед ним, повернула его за подбородок к огню. Осмотрев и ощупав ему горло, она сказала:

— Сглотни.

— Больно? — спросила она.

— Нет. То есть да, но не очень. Он почти ничего не успел.

— Почти, — повторила Инна. Она подняла на меня глаза и долго смотрела.

— Я тебя днём просила, — сказала она. — Ты сказал «не буду». Ладно, это потом.

Она опять повернулась к мужу.

— Инна, — позвал я. — Посмотри Серёгу. Ногу и лоб.

Подойдя к Серёге, она без церемоний положила ладонь ему на лоб, а потом отвернула край штанины над раной. Серёга дёрнулся и отвёл глаза.

— Жара со вчерашнего дня нет, если я хоть что-то понимаю, — совсем ровным голосом сказала Инна. — Рана сухая, и края у неё розовые. Ходить ему больно, но ходить он может, и давно.

— А вчера ты его поила по глотку, — сказал я.

— Вчера он у меня глаза закатывал, — Инна вытерла о штаны руку. — Я думала, он слабый. А он, выходит, хороший актёр.

Серёга молчал.

— Актёр, — Глеб, не поднимая головы хмыкнул. — Нога у него и правда болит, она сама сказала. А тому я верёвку ослабить хотел, у него руки синие были. Ножом быстрее, вот и взял.

— Ослабил, — сказал я.

Глеб усмехнулся в траву и больше ничего не сказал.

Олег стоял у навеса с жердью в руках. Рядом с ним была Света, а за её плечом виднелся босой Артём в одних шортах.

— Это что, — сказал Олег, — эти двое их выпустить хотели? Мы их кормили, а они ночью с ножом?

— С ножом, — подтвердил я.

— Тогда чего ты ждёшь? — Олег шагнул вперёд. — Их тоже надо к дереву и отделать, чтобы запомнили. Мы у второго в распадке вот так же сидели, и нас никто не жалел.

— Подвесить обоих, — подхватила Света, — чтобы все видели.

— И этого, первого, тоже, — Артём кивнул на стойку. — Раз он молчит, пусть повисит, может, заговорит.

Кто-то за спиной у них согласно загудел.

— Нет, — сказал я.

— Почему нет?

— Потому что они связаны и никуда не денутся. Бить связанного я никому не дам. Утром я их сам буду спрашивать, при всех. Кто хочет слушать, придёт и послушает.

Олег открыл было рот, но, посмотрев на меня, промолчал. Света дёрнула его за рукав, а он не обернулся.

— Утром, — от дерева сказал Леонид. — Слыхал, Олег? Я этих двоих до утра посторожу, никуда они не денутся. А кто к ним ночью полезет, сам у дерева ляжет.

Олег на него не посмотрел.

Борис, хромая, протиснулся к стойке и остановился над травой, где лежал нож. Я поднял его и протянул Борису рукоятью вперёд.

— Ваш нашёлся, — сказал я.

Борис повертел нож в руке и, посмотрев на Глеба,