(не) Просто безбашенный - Максим Арх

Зубров остановился рядом и негромко произнёс:

— Живых бы вывести. Ему мы уже ничем не поможем.

— Тут не оставим, — сказал я, поднял ПП, передал его лейтенанту и стал собираться с силами, чтобы закинуть тело бойца на плечо.

Но Зубров остановил меня.

— Полозов, Юдин, берите вдвоём, — скомандовал он. — Безбашев, раз у тебя нога больная, пойдёшь замыкающим.

Полозов расстелил на грядках прорезиненный плащ мотоциклиста, выброшенный из коляски, и вдвоём с Юдиным они переложили на неё Серёгу.

Ветер тянул дым от сарая через огороды к лесу. Над картофелем он стлался низко и густо, так что плетня было уже не разглядеть.

— В дым, товарищ лейтенант, — предложил я. — С остальных домов нас в нём не увидят и тогда не поймут в какую именно сторону мы направились.

Бывший пленный командир согласно кивнул и повёл людей прямо туда.

Шли бороздами, пригнувшись. Я шёл последним и то и дело оборачивался на деревню. Голень при каждом шаге отзывалась тупой болью, и хромал я всё сильнее.

За огородами перешли полевую дорогу и спустились в русло. Идти стало проще, потому что ивняк скрывал нас с обеих сторон.

Вскоре со стороны деревни донёсся шум мотора. Звук движка был мощный с рычанием и на мотоциклетный не походил. Потом он смолк. Еле слышно лязгнуло железо, будто откинули борт, и до нас долетели чуть различимые крики команд.

Бабкин с Лукиным остановились и обернулись.

— Не стоять, — поторопил я. — Идём.

«Если пойдут по огородам, могут догнать, — прикидывал я, перехватывая оружие. — Тогда придётся принять бой. Эх, только бы не по огородам…»

Крики у сарая стихли довольно быстро. Мотор взревел снова, а потом он стал затихать, удаляясь на юг — туда, где в пыли остались следы мотоциклов.

«Клюнули», — подумал я.

И оказался прав.

Звук с каждой секундой удалялся всё дальше и дальше, а вскоре стих совсем.

Русло ушло под деревья. Здесь было тенистей, и шагать стало легче. Юдин начал отставать, а потом вообще остановился.

— Нога у меня, — пожаловался он. — В сарае ещё подвернул. Не могу я больше, ребята, хоть режьте.

— Можешь, Юра, — отозвался Полозов, шагавший впереди. — Не ты один тут больной и раненый. Тот же товарищ Безбашев, что спас тебя, погляди, тоже хромает. И ничего — Идёт. И ты иди! Стисни зубы и иди!

Юдин устало вздохнул и, опустив голову, пошёл дальше.

Когда впереди показался бруствер, я вскинул МП-40, но сразу опустил. Из-за земляной насыпи поднялся Дацкевич с двустволкой в руках.

— Дым увидал, — сказал он вместо приветствия и показал на небо.

Мы оглянулись. Над деревней, что осталась у нас за спиной, стоял серый столб.

Игнат Степанович перелез через бруствер к нам, окинул взглядом освобождённых и задержал его на плаще.

Зубров назвался.

— Дацкевич, — ответил егерь, и на этом знакомство кончилось.

Полозов с Юдиным опустили Серёгу на песок. Чуть отошли в сторону, и присели сами.

Ждать пришлось недолго. Справа, в лесу, хрустнула ветка, и к руслу вышли Гринькович с Тяпушкиным.

— Бросили? — спросил я.

— В овраге, — ответил Гринькович. — Вячеслав свой первым туда загнал. Сам, без моей помощи.

Тяпушкин спустился, плюхнулся на песок и взялся за сапог.

— Туда на мотоцикле, обратно пешком, — пожаловался он. — А сапоги, между прочим, для пешего хода больше не годятся. Они у меня теперь для езды. И кстати, заметили, я их сменил на новые. — Он вздохнул: — Может эти не будут натирать?

Семён Романович забрал у Юдина его конец ноши. Тот уступил без спора.

Дацкевич поднялся первым и повёл нас по руслу через луг.

Тяпушкин дождался, пока я с ним поравняюсь, и пошёл рядом, подстраиваясь под мою хромоту. Какое-то время он молчал. Впереди Гринькович с Полозовым несли Серёгу, с края плаща свешивалась его рука. Я смотрел на неё.

— Не грызи себя, — сказал Тяпушкин.

— Я не грызу. Просто жалко пацана.

Сделав по дороге ещё один небольшой привал, вскоре добрались до места расположения отряда.

Поняли мы это, когда увидели поднимающегося из-за ели Ковалёва, с карабином в здоровой руке. Узнав нас, он опустил ствол и отступил в сторону, пропуская.

В ельнике нас ждали, и кто мог, поднялся. Терентий, увидев, кого несут, ошеломлённо уставился на Серёгу и прошептал:

— Серёга… Как же это⁈

Потом взялся за край плаща. Так и шёл рядом, пока Серёгу не опустили под елью. Только тогда он разжал пальцы и отошёл, давя кашель в рукав.

Зубров знал, что командир нашего отряда ранен и находится на носилках, а потому, сразу его заметив, оправил гимнастёрку и подошёл к нему.

— Товарищ политрук, лейтенант Зубров, 315-й стрелковый полк. Освобождены из плена…

Он доложил, кого вывели и откуда. Таранов слушал, не перебивая. Когда лейтенант замолчал, он ответил:

— Политрук Таранов… Ранен… но пока командую.

Зубров постоял ещё немного и опустился на корень у изголовья.

Я подошёл следом.

— Товарищ политрук, разрешите доложить. Приказ я нарушил: немцы подожгли сарай, ждать было нельзя. Пятерых вывели. Серёга погиб.

Таранов кивнул и прикрыл глаза.

Я отошёл, понимая, что Таранов возможно о подобном приказе, из-за тяжёлой раны, может и вообще не помнить, полностью поглощенный болезнью. А Маша тем временем уже ходила от одного освобождённого к другому и нет-нет да косилась туда, где лежал Серёга. Бабкину она осторожно закатала обгорелый рукав, глянула на кисть и покачала головой.

— Бинтовать не стану, пусть подсыхает. И в грязь её не суй.

Лукин ждал своей очереди, стоя у ели, но вдруг медленно сполз по ней на землю и завалился на бок.

Маша упала рядом с ним на колени, оттянула ему одно веко, потом другое, приложила пальцы к шее и провела ладонью по затылку.

— Шишка. Большая. И с ней ему одна… Нет две… Ему по голове сильно били, — сказала она, не оборачиваясь. — Зрачки разные. Уложите его вон туда, в тень. И не трясите.

Лукина перенесли за ель. Маша то и дело оборачивалась к нему, трогала лоб, слушала пульс. В себя он пока не приходил.

— Мне бы хлеба ещё, — сказал Юдин, когда очередь дошла до него. — А так ничего не болит.

Маша вздохнула и сказала:

— Обратитесь к Славе Тяпушкину, он у нас продовольствием занимается, — и пошла дальше.

Зуброва она заставила задрать гимнастёрку и прощупала бок. Лейтенант зашипел сквозь зубы.

— Ребро треснуло, — сказала девушка. — Перетянуть надо, да бинтов у меня почти не осталось. И мне неоткуда их взять.

Я скинул с плеча вещмешок и достал немецкую аптечку и пакеты.

— Вот. В избе взяли.

Маша открыла крышку и перебрала бинты.