(не) Просто безбашенный - Максим Арх

Мне очень жаль было парня. Подожди он у плетня ещё минуту — и стрелка на сеновале мы скорее всего смогли бы обнаружить и снять. Но увы, всё произошло так, как произошло. И ничего вернуть уже было нельзя. Как нельзя спасти и Сергея.

А вот других пленных, которых немцы решили спалить живьём, спасти ещё было можно. И я сейчас из-за всех сил бежал к дверям полыхающего сарая.

К этому времени огонь уже добежал по кровле от дальнего угла до ворот. Солома трещала, сверху сыпались горящие клочья, а из-под стрехи валил жёлтый дым.

Из сарая всё так же били в створку и кричали, вероятно услышав, что идёт бой:

— Откройте! Горим, братцы!

Бревно всё ещё стояло на месте. Добраться до него можно было только через двор, по открытому месту, а из-за ближних сараев постреливали: двое, нырнувшие туда, уходить не спешили.

— Иван, за сараями они! — донёсся от плетня голос Гриньковича.

— Вижу! Прижми их! — крикнул я и обратился к Тяпушкину. — Славка поддержи!

Гринькович перенёс стрельбу на сараи, и я выбежал во двор. Пленный лежал там, где упал. Живой, отметил я и тут же о нём забыл: сначала ворота.

Рядом с моей рукой пуля сорвала щепку с досок. Я обхватил бревно и рванул на себя. Оно подалось не сразу, но потом поползло по земле, и я откатил его в сторону.

Створки висели на кованых петлях и открывались наружу. Потянул к себе ту, что была ранее подпёрта бревном: сперва она едва шевелилась, но потом вдруг резко пошла сама и нижним краем с размаху ударила мне по голени.

В глазах на мгновение потемнело, и на ногах меня удержало только тяжёлое полотно.

«Кость, кажется, цела — на ногу ступить можно, но хромать вероятно придётся долго», — пронеслась очередная мысль в голове.

Но всё это были мелочи. Сейчас главное — спасти людей!

Из распахнутых ворот повалил густой дым. В дыму слышались голоса и кашель.

— Есть кто живой? — крикнул я и сразу же бросился внутрь…

Шагнул в дым, выставив перед собой руку, и зажмурился. Глаза сразу резануло, а дышать я перестал ещё на пороге. Слева кашляли, и кашель этот то и дело срывался в хрип.

Рука наткнулась на чьё-то плечо. Я нащупал ворот, вцепился в него и поволок человека назад, к светлому проёму за спиной. Тот не упирался и перебирал ногами, стараясь не упасть.

На свету он повалился на землю и долго не мог продышаться. А из дыма, спотыкаясь, уже вываливался ещё один. Лицо у него было разбито, глаза ошалелые, и на меня он смотрел, не понимая, кто я такой.

Рукав его гимнастёрки тлел, но боец этого не замечал: стоял, согнувшись пополам, и хватал ртом воздух. От плетня к нему уже кинулся Гринькович. Семён Романович схватил его за локоть, сбил огонь ладонями и прижал рукав к земле. Парень охнул и лишь тогда понял, что горел.

От избы подоспел Тяпушкин. Вдвоём мы нырнули обратно в дым и выволокли ещё одного — того, кто сидел у самой створки, привалившись к ней спиной. Встать сам он не мог: правая нога под ним подламывалась. Тяпушкин подхватил его под руку и повёл подальше от огня, к плетню.

Тем временем первый, которого я вытащил, опустился на колени и зашарил ладонями по земле. Он изо всех сил щурился, и лицо у него было растерянное. Наконец у самых ворот, среди тлеющих клочьев соломы, что сыпались с крыши, он нащупал очки. Поднёс их к лицу, повертел — стёкла уцелели.

Протерев очки о подол гимнастёрки, он нацепил их на нос, поднял голову и первым делом увидел меня.

— Теперь вижу, кто нас спас. Вы хромаете.

Я глянул вниз. Голень действительно разболелась всерьёз.

— Я красноармеец Полозов, Вячеслав, — представился очкарик. — А вы?

— Тёзка! — влез Тяпушкин и чуть не выронил бойца, которого уводил под руку.

— А я Иван. — Я повернулся к воротам, где в дыму ещё кто-то копошился. — Прошу всех на выход. И побыстрее, пока немчура не вернулась…

Последний вышел сам, держась рукой за косяк. Едва он переступил порог, над воротами затрещало, и горящая стреха осела вниз, туда, где он только что стоял.

Из-за соседних сараев больше не стреляли. Похоже, те, кто там засел, подались вслед за мотоциклом, и теперь во дворе слышно было лишь, как гудит на крыше огонь.

— Кто такие? — крикнул я сидевшим и лежавшим на земле, уже бывшим пленным.

— Красноармейцы. Из 315-го стрелкового полка, — отозвался хриплый голос.

— Сколько вас всего там было?

— Четверо. Пятого во двор выволокли.

«Значит, всего пятеро, — вспомнил я про бойца, которого чуть не расстреляли. — Кстати, а где он?»

Я быстро пересчитал тех, кто был рядом, и понял, что в сарае никого не осталось. Но на всякий случай всё же крикнул туда, в дым.

Никто не отозвался, и я пошёл к месту, где немцы собирались расстрелять нашего пленного.

Он по-прежнему лежал ничком, закрыв голову руками. Тяпушкин, усадив раненого, догнал меня. Приблизились, я тронул лежащего за плечо. Тот дёрнулся всем телом, не убирая руки с головы.

— Вставай, браток, — сказал Тяпушкин. — Немцев больше нет.

Вдвоём мы подняли его на ноги. Он схватился за рёбра и дышал ртом.

— Свои? — Прошептал он, шаря по нам испуганным взглядом.

— Свои, — подтвердил Слава.

— Лукин я, — выдохнул он. — Знатно меня эти сволочи помяли.

— Видели… тебя ж за волосы тащили…

— Меня, собаки… — Лукин потрогал затылок и поморщился. — Слушай, друг, — тот обратился почему-то ко мне, — а врач у вас есть?

— Есть. Зовут просто — Мария. В лесу ждёт.

Мы повели его к остальным. На полпути Лукин сбился с шага, но выровнялся и дальше пошёл сам.

Вздохнув, я оглядел освобождённых. Стояли они кучкой между убитыми немцами и не двигались. Один глядел на горящий сарай, другой себе под ноги.

«Пытаются прийти в себя, — подумал я. — Оно и понятно. Рихтанула бойцов жизнь не слабо. Ну пусть приходят, только не здесь. Надо их растормошить, иначе простоят столбом, пока немцы не вернутся».

— Слушайте меня внимательно, товарищи, — громко, чтобы все слышали, произнёс я. — Кто хочет в Берлин рабом, оставайтесь. А кто хочет въехать туда на танке, айда с нами!

Один из освобождённых ухмыльнулся разбитыми губами.

— А ты