Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Помню.
— И Ваську теперь помни! Обоих! От меня!
— Помню, Гриш!
Гришка добежал до стрелки, аккуратно положил мешок на ступеньку у будки и встал к рычагу. Эшелон тронулся. Колька стоял на платформе и смотрел, как Гришка навалился на рычаг всем телом, той рукой, которая не гнулась, и перевёл.
Эшелон повернул на север, на Воронеж.
Гришка стоял у стрелки, рыжий, в чёрной куртке, и махал левой, а мешок с сахаром лежал у его ног на ступеньке. Учёт высунул голову из теплушки и смотрел на Гришку долго, пока было видно.
— Признал, — сказал Лукич. — Он, Батя, с разбором. Он плохих не провожает.
Налетели на другой день, утром.
Эшелон стоял на перегоне посреди степи, без всякой станции: впереди что-то чинили на путях, и паровоз ждал. Насыпь тут была высокая, в рост с лишним, по обе стороны лежало поле нескошенной пшеницы, а справа, в полуверсте, тянулась балка, заросшая кустами.
Колька услышал первым, и не ухом: Андрей бы сказал, что спиной. Звук был ещё не звук, а гул, ровный и низкий, с запада, оттуда, где Курск.
Колька встал на платформе и посмотрел. Точки: шесть, нет, девять. Они шли низко и ровно, тройками.
— Воздух! — заорал он. — Воздух!!
Рота посыпалась из теплушек кто куда, с насыпи в пшеницу, лицом в землю. Колька не спрыгнул. Он стоял, смотрел и видел, что идут они не на эшелон, а на пути впереди, туда, где чинили, где стоял паровоз.
Первая тройка легла на крыло и пошла вниз. Колька видел, как отделились бомбы, чёрные и маленькие, как семечки.
Впереди встала земля.
Раз, два, три. Насыпь дрогнула, платформа под ногами дёрнулась, студер качнулся на колодках, и проволока зазвенела, но удержала.
Впереди, у паровоза, поднялся дым, сначала чёрный, потом белый: пар. Паровоз закричал длинно, как раненый, и замолчал.
Вторая тройка прошла над эшелоном. Колька видел кресты и стрелка в хвосте, который стрелял куда-то по пшенице, и пули шли по насыпи цепочкой, так что прыгали камни. Потом самолёты ушли на восток, там развернулись, и гул стал тише.
Колька спрыгнул с платформы и побежал вдоль эшелона вперёд.
Паровоз стоял с развороченным тендером, и пар шёл из него отовсюду. Машиниста вытаскивали, живого, чёрного. Через три вагона от паровоза горели две теплушки с сеном для чьих-то лошадей, и сено горело весело, с треском. Путь впереди был разбит, рельсы торчали вверх, как пальцы.
Колька смотрел на всё это две секунды, три, потом повернулся и побежал обратно.
Вернутся, думал он. Они всегда возвращаются: посмотреть, что сделали, и доделать. Андрей это знал по книгам, по мемуарам, по всем этим старикам с орденами, которые потом рассказывали на встречах. Вернутся минут через двадцать, через полчаса, с новыми бомбами.
А на платформах стояли двенадцать машин, двенадцать новых, с грузом, на колодках, растянутые проволокой крест-накрест.
Как на витрине.
У платформы стоял Синицын, бледный, с планшетом.
— Разгружаться, — сказал Колька. — Товарищ техник-лейтенант. Сейчас. Пока не вернулись.
— Куда? — Синицын посмотрел вдоль эшелона. — Тут нет аппели. Тут насыпь. Два метра.
— Своим ходом.
— Как своим ходом? С платформы? На шпалы?
— На шпалы. Потом вниз. В поле. В балку.
Синицын посмотрел на насыпь, на платформу, на студер, и Колька видел, как он считает: высоту, колёса, мосты.
Подбежал начальник эшелона, пожилой капитан, потный, с красным лицом.
— Не сметь, — сказал он. — Груз по описи. Снимете — кто отвечать будет? Я отвечать буду! Сидеть на местах! Сейчас восстановители придут!
— Восстановители через час, — сказал Колька. — А эти через двадцать минут.
Начальник эшелона посмотрел на него, на сержанта, на его медаль.
— Ты мне ещё…
— Разгружаемся, — сказал Синицын.
Сказал он это тихо, но сказал, и начальник эшелона повернулся к нему.
— Это приказ мне? Лейтенант?
— Это моя рота, — сказал Синицын. — Машины на мне. По акту. Тегеранскому. — Он покраснел до ушей, до шеи, но смотрел прямо. — Под мою ответственность, товарищ капитан. Я распишусь. Где скажете.
Начальник эшелона постоял и посмотрел на небо, которое пока было пустое. Потом махнул рукой и ушёл.
Синицын повернулся к Кольке.
— Как? — спросил он.
— Задом, — сказал Колька. — Через хвост. Последняя платформа. С торца. Там на шпалы.
Платформы стояли в хвосте, шесть штук, по две машины на каждой, мордой вперёд, к паровозу, как заезжали в Беслане. Аппели с торца не было, был обрыв с платформы на путь, полтора метра, а дальше насыпь, вниз, в пшеницу.
— Я первый, — сказал Колька.
Он полез на последнюю платформу, к последнему студеру, Петькиному.
— Петька! Сюда!
Петька прибежал белый.
— Смотри, — сказал Колька. — Один раз смотри. Потом сам.
Он выдернул из кармана Дуськину ручку, сунул в закрутку и раскрутил. Растяжка ослабла и упала, за ней вторая, третья, четвёртая, а колодки он отбросил ногой. Потом сел в кабину и завёл.
— Раздатка на понижающую. Передний мост. Задняя.
Сказал он это вслух, для Петьки, который стоял на платформе рядом с кабиной и смотрел.
Студер медленно пополз назад, к краю. Колька смотрел в зеркало: край платформы, за краем пустота, а внизу рельсы и шпалы. Задние колёса подошли к краю, и Колька не остановился.
Задний мост резко ушёл вниз, кабину дёрнуло, и рама со скрежетом ударилась брюхом о край платформы. Студер повис задом вниз, мордой вверх: передние колёса ещё на платформе, средний мост в воздухе, задний на шпалах.
Колька чувствовал, как студер думает.
Газу, чуть-чуть. Передние колёса толкали назад, задние тянули назад, все шесть, все вместе. Студер сполз, рама скрежетнула ещё раз, средний мост коснулся шпал и встал, а передние колёса подошли к краю и ухнули вниз.
Студер стоял на путях, на шпалах между рельсами, целый. Колька выдохнул.
Захар бы так не смог, подумал он. Захар повис бы брюхом на краю и так и висел бы: задние колёса крутились бы в воздухе, а передние, не ведущие, просто стояли бы, пока не придут с краном. Колька подумал это и обиделся. Опять за Захара.
Потом он вывернул руль вперёд, через рельс. Студер перевалился через один рельс, через второй и пошёл носом вниз с насыпи, в пшеницу.
— Прямо! — крикнул Колька Петьке, высунувшись из кабины. — Вниз только прямо! Боком перевернёшься! Прямо,