Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино
— А ты чего такой тихий, Ром? — заподозрил Гридин между задачами. — Опять что-то стряслось?
— Все нормально, Миш. Считай давай.
Ближе к вечеру Кира все-таки отобрала у физики полчаса, объявив:
— Полчаса химии, народ! — отрезала она, раздавая осокинские листки. — Вчера не получилось, а совсем запустим — не догоним. Завтра доберем по полной.
Спорить с ней никто и не пытался, Кира была права.
Ведомость по истории вынесли к семи, и в этот раз обошлось без примет и депутаций. Листы повесили, и толпа сомкнулась.
— Гончаров — сто! — прокричали от доски. — И Вяземский — сто! Оба по сто!
Наши строки стояли в ведомости рядом — шестьдесят и сорок у обоих. Только на первом месте шел Вяземский, так как сортировали по алфавиту.
— Кира — девяносто четыре! — ткнул пальцем в строку радостный Гридин. — Граждане, Ясенева взяла девяносто четыре по истории!
— Тише ты, Миш, — сказала Кира, а сама заулыбалась.
— Двести Ромкины против ста девяноста семи Вяземского, — деловито подытожил Кац. — Ух, какая битва! Всего три балла разницы. И впереди еще три экзамена!
— Э-эх, — разочарованно протянул Дима Ковальчук. — Жаль, что у них сегодня ничья.
— Ну и слава богу, что ничья, — выдохнула Аня Лемешко. — А то после вчерашнего у меня на эти доски уже сил нет смотреть. Хоть один спокойный вечер.
— Ничья — это когда оба недобрали, — сказал Шульга. — А тут оба взяли все.
Сам Вяземский у доски не появился. От столичных подошел парень в белой рубашке, списал позиции и фамилии своих на бумажку и унес…
Наша смена ужинала в этот день последней, в девять, так что до столовой мы еще успели посидеть над задачниками на скамейках.
После ужина меня у дверей столовой дождалась Кира.
— Ты обещал рассказать про вчера, Ром, — напомнила она. — Сегодня-то уже можно? Пойдем пройдемся, а по дороге расскажешь.
И мы пошли. Вечер стоял теплый, нежаркий, и расходиться по корпусам после такого дня никому не хотелось.
У доски первого корпуса еще толпились. Водили пальцами по строчкам и искали земляков. На нас начали оборачиваться, кто-то толкнул соседа локтем.
— Давай за дальний корпус, — предложила Кира. — А то тут тебе, наверное, неловко. Все оглядываются.
— Давай.
Уже за углом нашего корпуса я задрал голову. Из окна на третьем этаже свисал провод. Чей он, было понятно сразу, к гадалке не ходи.
— Молодой человек! — крикнул снизу дежурный с повязкой. — Уберите провод. Что это у вас вообще висит?
— Это не провод, это антенна! — оскорбленно отозвался сверху Гридин. — Она никому не мешает!
— Вот и уберите, раз никому не мешает. До отбоя чтобы ничего не висело.
Гридин забурчал, но антенну потянул наверх, наверняка мечтая растянуть ее между корпусами.
— С Мишиной настойчивостью он все-таки поймает свою Японию, Ром, — сказала Кира. — Спорим?
— Вот уж не буду, я и сам так думаю.
И мы разом рассмеялись, а я вдруг заметил, что смотрю на нее и не могу оторвать глаз. Почему — непонятно.
Через центральный двор мы шли не спеша. Солнце уже село, но было еще светло, и на волейбольной площадке вовсю играли. Мяч выкатился нам под ноги, и я отправил его обратно.
— Гончаров! Третьим к нам будешь? — заорал с площадки Арам, зажав мяч под мышкой.
— Не сегодня, Арам.
— А, ну да, — сообразил он, заулыбался, показал большой палец и повернулся к своим. — Играем без него!
На скамейках у фонаря готовились к завтрашней физике, спорили над задачником и чертили схемы прямо на коленях. Из распахнутых окон неслись голоса, музыка из чьего-то магнитофона, стук шахматных фигур и перекличка с соседним корпусом.
Между третьим и четвертым корпусами было тише, а за ними дорожка свернула и пошла вдоль ограды. Ниже, за прутьями, зеленый склон уходил к самой Оби, но туда нас не пускали, да мы и не рвались. Мы остановились.
Стемнело уже по-настоящему. За рекой зажегся город. По мосту Королева тянулись цепочки автомобильных огней. На другом берегу бежала светящаяся строка Сибирской биржи, и, хотя в ее цифрах я не понимал ничего, смотреть на них было почему-то спокойно. Дальше, над строящимися кварталами, стояли краны, и на стрелах у них горели красные огни.
— Красиво, — сказала Кира, взявшись за прутья. — У нас море, а тут река.
Краны напомнили мне об отце, но вслух я про это говорить не стал.
Зато рассказал девушке про кабинет в Доме испытания и комиссию, которая собиралась оставить меня без оценки за то, что я понял книгу не так, как полагалось. Про Павла Игнатьевича Кологривова из Московского университета — как он читал мою работу с карандашом в руке и всерьез со мной спорил при всей комиссии, и как я на этом споре взмок. И про великую княжну, которая весь разбор простояла у окна, а под конец сказала, что я свой вывод обосновал. И этого хватило.
Кира выслушала все, не перебивая и глядя на воду.
— Так получается, весь этот сыр-бор был из-за «Затемно»? — спросила она. — Из-за финала?
— Из-за него. Я написал, что финал не светлый. Что за Василия все решила мать.
— А я в работе писала, как нас учили, Ром, — призналась Кира. — Сама не думала, наверное, даже, какой там финал. Хотя… Ты прав, светлым он и мне не показался. Просто в голову не приходило, что так можно написать на экзамене. А тебе, значит, пришло.
— Пришло, — согласился я. — И чуть не вышло боком.
— А твой балл тебе там так и не назвали, судя по твоей реакции у доски потом?
— Не-а, Кир.
— А я знала, что ты их переубедишь, — сказала Кира и тут же поправилась: — Ну, не знала… В общем, сначала ребята рванули к коменданту, а я их не пустила, потому что наговорили бы там только хуже. Сама решила так: не привезут тебя до отбоя — пойду искать Арсения Валентиновича, а если и его нет, то Ларису Матвеевну. А потом подумала, что ты там, скорее всего, споришь. Ты не умеешь не спорить, Ром.
— Не умею, — признал я. — Это у меня еще с той… еще со школы.
На «с той» она никак не отреагировала, и я перевел дух.
— Остальным все это знать не обязательно, — добавил я. — Начнут пересказывать про комиссию и великую княжну — напридумывают такого, что… Увезли, привезли. Пусть так и остается, ладно?
— Пусть, — легко согласилась Кира.
От реки потянуло холодом, и мы пошли обратно.
Руку Киры я взял раньше, чем успел подумать. Было странное ощущение,