Бот - Виталий Штольман
– Какой стол? Я тебе говорю, ее в длинный список взяли, а это признание какое-никакое… Ее читали массы… Кому-то она даже нравилась!
– Прощай, Виталя! Береги себя! Мне тебя очень жаль! Прости, что пришла! Я не должна была этого делать! Я и, правда, пойду!
– А чай?
– Извини, но уже что-то не хочется.
– Женщины…
– Прощай! – Дашка встала и ушла.
Ох, уж эти дамы! Когда-нибудь они сведут меня с ума. Стойте! Они уже свели меня с ума. Все, что со мной происходит, это из-за женщин. У каждой амурной войны свои последствия. До сих пор приходится отстреливаться и оглядываться, когда идешь по темному переулку в Люберцах. И боюсь я не гопоты… А разъяренных, отверженных, обиженных и униженных… Им ничего не стоит засадить мне нож по самую рукоятку в телеса.... И не со спины… С лица… Чтоб наслаждаться зрелищем, как моя искореженная физиономия страдальчески просит пощады. Но нет… Поворот ножа… И кончающая улыбка… Примерно как-то так я представляю себе свою кончину.
Звонок в дверь.
Пришел этот Шурик. Где его черти носили? Вечно куда-то исчезает, когда мне приходится доказывать людям о его существовании. Сейчас он у меня получит. Что будет, если я убью свое альтер эго? У нас ведь одно тело на всех, потому вероятность, что сдохну и сам, есть. Лучше не рисковать. Тогда как его искоренить из своей жизни?
Я дернул ручку и уж хотел заорать на Шурика, но это был не он. Передо мной стояла моя бывшая жена… Женька… Женечка… Сияющая… Полная радости… И с двумя пакетами…
– Ты чего снова телефон потерял? Я тебе звоню-звоню, чтоб встретил на станции. Смс-ки пишу, а он вообще «не алло». Сегодня третье число. Ты забыл, что я возвращаюсь от родителей?
– Эм-м-м…
– Ну ты и баламошка! Мамуля тебе сальца передала. Папуля как всегда бурчал, но ничего страшного. Ты чего стоишь, как воды в рот набрал? Опять в своих книжных мирах витаешь? – Женька вручила мне пакеты, – Ну чего стоишь? Неси на кухню!
– Что происходит? – проскочила мысль, – Я снова отправился куда в чертоги своего разума? Почему она такая позитивная? Почему мне теща сало передала? Где дитяте наше, которого она родила? И она еще не особо гудит по поводу моей писанины… Я в прошлом? Я точно в прошлом! Но как узнать? Если я спрошу, какой сейчас год, это будет слишком подозрительно? Давай-ка провернем старый проверенный фокус.
Пока моя благоверная нежилась под грязно-ржавой люберецкой водой, я изобразил на кухне творческий процесс, добыл из пакета тещино сало, она его даже порезала, золотая женщина, затем из недр морозилки выудил бутылку самогонки, кстати тоже тещиной, и сел создавать…
«Он сидел под тусклым светом ночной лампы и что-то писал в своем блокноте. Жалюзи в его комнате были закрыты и почти не пропускали дневной свет. Рядом стояла початая бутылка дешевого коньяка и железная кружка. К нему пришла муза, воодушевившая на новый рассказ, но пришла и жена, нарушившая творческую идиллию».
Через пару рюмашек из душа объявилась и реальная жена… Как всегда шикарная и пахнущая ванилью…
– С легким паром!
– Ты что, охренел, скотина?! Время – обед, а ты уже хлещешь.
– Время – обед? – я взглянул в окно, там и правда во всю светило солнце, – Ночь же была… Хотя, чему вообще удивляться?
– Ты снова за старое?
– За что это старое?
– Изображаешь провалы в памяти…
– М-да-а-а, вот и вся романтика. Любовь моя, а как же скидывание полотенца и секс на столе?
– Ты по ушам мне вот не катай, только приехала, а он уже жрет самогонку.
– Так теща же сало передала.
– Она его передала не для того, чтобы ты бухал в обед.
– А для чего еще самогонку передают?
– На праздник!
– Так у меня и есть праздник. Муза моя вернулась.
– Хуюза, – она резким движением выхватила бутылку и вылила ее в раковину. Далее очередь пошла за стаканом.
– Что ты сейчас сказала?
– Отвали!
– Ну можешь просто повторить? Прям матом сказала? Так же нельзя здесь! Или это какой-то сбой?
– Я сейчас скалку возьму и огрею тебя по первое число и по второе. Понял?
– Любовь моя, это преступление против человечества. Не видишь? Я творю. Надо ценить эти моменты и уважительно относиться к музе.
– Я – твоя муза, сам же сказал. Ко мне ты не хочешь уважительно отнестись? Задолбал уже сидеть на моей шее. Возомнил из себя писаку, сил моих больше на тебя нет. Все пишет и пишет, пишет и пишет. Когда ты уже на работу устроишься?
– А нет, все нормально, видимо, это не очень далекое прошлое, – пролетело в моей голове, но вслух я решил этого ей не сообщать, мало ли какие тут правила игры, – Любовь моя, я вообще-то писатель. Это моя работа.
– Работа – это когда деньги платят.
– Москва не сразу строилась.
– Да-да, я уже это тысячу раз слышала. Москва еще и горела… И сейчас горит.
– А ты, любовь моя – Кутузов, что сам ее поджог, и стоишь теперь на привале в Люберцах, да смотришь, как она превращается в пепел.
– А ты, Виталий Штольман – непризнанный гений, опережающий свое время. Недотолстой. Недолермонтов. Недостоевский.
– Правильно говорить: «Недодостоевский!»
– Я так и сказала…
– Не так!
– Так…
– И вообще в таком ракурсе не стыдно быть «недо»…
– Деньги где от твоей писанины?
– Опять та же песня…
– Я спрашиваю, деньги где от твоей писанины? – глаза моей суженной наливались кровью.
– Ты обалдела, так называть мои творения? Люди не хотят видеть очевидного, вот и не понимают.
– А ты-то у нас все понимаешь… Вы только посмотрите на него… Зажат он был в тисках таланта, а тут прозрел…
– Мы живем в мрачном мире, любовь моя. Посмотри в окно. Я пишу о людской черни. Не всем по душе правда-матка, но, когда я помру на нашем доме табличку прилепят с моим бюстом и напишут: «Здесь жил Виталий Александрович