Ночной кофе - Ник Тарасов

даже то, что и так помнил, и Ольга посмеивалась, что я стал как Галя. Семёныч доточил коломенские втулки, и в середине месяца я подписал накладную, по которой деньги впервые с ноября пришли к нам. Подписывал медленно, каждую букву отдельно. Бурмистров позвонил один раз, голосом, каким диктуют номер счёта, и попросил договоры за три года. Галя отправила их в тот же день, с описью на четырёх листах, и потом ещё полчаса проверяла, не сбилась ли где в нумерации. Иск о сальдо Вера подала в середине февраля, с моей подписью и печатью, и я подышал на печать, как дышал на неё в декабре. По утрам я садился в кабинете с Галиным списком и звонил: Костя взял ещё двоих, знакомый в Чехове взял фрезеровщика, Гурьянов спросил, умеет ли Гриша водить погрузчик, а Толик Ерёмин сказал, что ему нужен сварщик, а сварщика у меня не было. Устраивал я по одному, как ставят детали на стеллаж, и каждый вечер вычёркивал фамилию, и к концу февраля список стал короче на шесть человек.

* * *

Автобус в Казань отходил от «Б-Класса» двенадцатого, в семь утра. Настя сказала об этом накануне вечером, между делом, собирая рюкзак, хотя льда утром у неё не было.

— Я поеду провожать.

Ольга посмотрела на меня. Я спросил, зачем.

— Чтобы Даша чувствовала, что я рядом. Она на моём месте, ей страшно. Лиза тоже придёт.

Поехали мы вдвоём. Ольга собиралась тоже, а потом сказала, что останется и приготовит завтрак к нашему возвращению, и я понял, что она не хочет видеть автобус. Было темно и минус пятнадцать, у меня мёрзли ноги в ботинках, которые Семёныч не одобрял, и радовался я этому меньше, чем в январе. Настя сидела с рюкзаком на коленях, хотя в рюкзаке были только термос и варежки.

На парковке у арены стоял белый автобус с надписью турфирмы и с включённым светом внутри, и вокруг него стояли родители с сумками. Тренерская сумка лежала на снегу, и девочек в одинаковых куртках считали два раза, потому что в первый раз вышло пятнадцать. Настя пошла к ним сразу. Я остался у края парковки, под фонарём, и смотрел, как она подходит к Даше, как Даша её обнимает, как они стоят и что-то говорят друг другу, наклонив головы, и Настя показывает рукой: вот так, потом так. Объясняла пересечение. Даша кивала.

Лиза пришла со Светой через пять минут. Света встала рядом со мной, не поздоровавшись, потом спохватилась и поздоровалась. В руках она держала пакет и не знала, кому его отдать.

— Пирожки, — сказала она. — На дорогу. Я напекла вчера, хотя Лиза и не едет. Ну и всё равно.

Она пошла и отдала пакет Ирине Владимировне. Та взяла и убрала в сумку, ничего не сказав, и Света вернулась и встала рядом.

— Вы как? — спросила она.

— Ничего.

— И мы ничего.

Девочек посадили. Ирина Владимировна считала их в проходе, с листком, потом вышла, обошла автобус, посмотрела на багажник и вернулась к двери. Настя и Лиза стояли у передних колёс. Из окон им махали, и они махали в ответ, обе, одинаково, сначала одной рукой, потом двумя, и кто-то из девочек приложил ладонь к стеклу, и Настя приложила свою снаружи, к холодному, и держала, пока автобус не тронулся. Он выехал с парковки медленно, с поворотником, и повернул к шоссе, и ещё долго было видно, как внутри горит свет.

Света взяла Лизу за руку и повела к машине. Лиза шла и оглядывалась.

Настя стояла там, где стоял автобус, на месте с тёмными полосами от колёс. Потом повернулась и пошла ко мне, и шла она так же, как шла к Даше: ровно и не спеша. Подошла и встала напротив.

— Пап, а в следующем году будет ещё этап.

Она не спрашивала. Она сказала это так, как Галя кладёт мне на стол список на завтра, когда уже известно, что я возьму карандаш. Я хотел сказать «будет», одно слово, я сто раз говорил его в ноябре, когда оно было враньём. Сейчас оно было правдой, Вера обещала, что через год я буду свободным человеком, но слово не вышло. Горло свело, как в машине в декабре. Я стоял под фонарём на парковке ледовой арены, в семь утра, в ботинках, в которых мёрзли ноги, и у меня текло по лицу, и я это чувствовал: щёки были мокрые и сразу холодные. Вытирать было нечем, обе руки были в карманах, в правом лежал микрометр, и я его сжимал.

Я вспомнил как плакал в одиннадцать лет, на Оке: у меня сорвался первый большой лещ, у самой поверхности, и отец сказал: «Не реви, Паша, рыба этого не любит», и я перестал. На его похоронах я уже не смог. Я не знал, что это делается так тихо, без звука, просто идут слёзы, а ты стоишь.

Настя смотрела на меня снизу. Она не отступила и не оглянулась, есть ли кто на парковке. Шагнула и обняла, руками через куртку, прижалась щекой к куртке там, где молния.

— Ты чего, — сказала она мне в куртку. — Всё в допуске.

Я засмеялся, и вышло с хрипом, и Настя засмеялась тоже, не отпуская. Она знала это слово с пяти лет. Я приносил с работы детали и показывал ей, как мерить, и говорил: плюс два, в допуске, и она повторяла. Сейчас она вернула мне его на парковке, целым, и я стоял, держал дочь, которая не плакала, и думал, что из нас двоих в допуске сейчас она.

Ирина Владимировна подошла, когда Настя уже отпустила. Я думал, что она уехала с автобусом, но она ехала следом, на своей машине, с запасными коньками и с аптечкой, и машина стояла в стороне с заведённым мотором. Она посмотрела на меня, на моё лицо, и глаз не отвела и не сделала вид, что ничего не видит.

— Настя, посиди у меня в машине, погрейся. Я папе два слова скажу.

Настя посмотрела на меня. Я кивнул. Она пошла, и Ирина Владимировна дождалась, пока хлопнет дверь.

— Я вам не буду говорить, что всё образуется. Я скажу, что было со мной. — Она достала перчатки из кармана и надела, по одной. — Тринадцать лет назад меня сняли с чемпионата России за две недели до старта. Мне было двадцать семь, я стояла в