Ночной кофе - Ник Тарасов

* * *

Решение по сальдо пришло в конце марта. Вера позвонила днём, я был в цехе, у станка, Семёныч точил, и я вышел в коридор, чтобы слышать.

— Удовлетворили. Двадцать девять восемьсот. — Она говорила на ходу, я слышал улицу. — Они обжалуют, конечно, но требование уже есть, и оно в массу общества. Павел Сергеевич, Кулагин теперь должен вам. Официально.

Я вернулся в цех и сказал Семёнычу. Он выключил станок, послушал, как шпиндель доходит до остановки, и сказал: «Ну». Потом включил обратно.

Вечером, в девятом часу, зазвонил телефон Ольги. Она посмотрела на экран и показала мне: номер незнакомый, московский. Я кивнул. Она ответила и громкую не включила, но стояла рядом, у стола, и я слышал голос, потому что Игорь всегда говорил в трубку громко, как говорят по межгороду.

— Ольга, здравствуйте. Кулагин. Вы меня извините, что домой. Вы разумная женщина, я вас давно знаю. Паша упёрся, и ему это дорого встанет. Уговорите мужа. Пока не поздно. Иначе следующим пойдёт Дима. Он у меня в переписке по уши, вы понимаете, о чём я.

Ольга слушала, глядя на стол. Я видел, как она положила свободную руку на спинку стула.

— Игорь Валентинович, — сказала она. — Мой брат решит сам. А вы нам больше не звоните.

Она нажала отбой, положила телефон на стол экраном вниз и посмотрела на меня.

— Он Диму сдаст.

— Да.

— Он его сдаст, Паш. Первым. Как только ему станет надо.

Я сидел за столом с тетрадью, где записывал звонки за день. Игорь сказал «следующим пойдёт Дима», и он не врал, он говорил, как будет. Штерн вёл с Димой переписку с сентября, Дима в ней писал длинно, а Штерн коротко, и когда придёт время раздавать, длинные письма окажутся на виду раньше коротких. Вера в январе написала: как повезёт, свидетелем или соучастником, решать ему. Только решать он будет не сам, за него решит Игорь в тот день, когда ему это понадобится, и Дима узнает об этом последним, как узнавал всё.

— Значит, Дима должен пойти первым, — сказал я.

Ольга смотрела на меня.

— Ты к нему?

— Да.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она не сказала «не надо» и не сказала «иди». Она достала с полки над плитой банку с зелёной крышкой и стала отмерять кофе в турку, две ложки, и я понял, что она будет ждать. Я встал, прошёл в прихожую, снял с крючка куртку и надел. Ольга вышла следом и протянула мне бумажку из-под магнита на холодильнике: Димин новый адрес, мать продиктовала ей на днях.

— На звонки он не отвечает, — сказала она. — Тебе откроет.

Ноги в ботинках ещё не согрелись после цеха, я это чувствовал. Я проверил карман, микрометр был на месте, и открыл дверь.

До Димы было два автобуса. Адрес на бумажке был из нового района за вокзалом, где дома ставили последние годы и где я ни разу не был, потому что незачем. На остановке я прочитал бумажку ещё раз, хотя помнил её наизусть: Ольгин почерк, номер дома, корпус, квартира, и внизу отдельной строкой «домофон не работает». Мать продиктовала и это.

На пересадке, у перекрёстка, горела фиолетовая вывеска. Я увидел её из окна и вышел на остановку раньше, чем собирался. Три месяца я ездил мимо и ни разу не зашёл, хотя Ольга знала, что когда-нибудь зайду, и Вера знала, я видел это по тому, как обе ни разу не спросили. Окошко было открыто, за ним стоял парень в чёрной футболке. Я попросил два кофе. Он спросил, какой, и я не сразу понял вопрос.

— Обычный. Растворимый.

Он налил кипяток в два ребристых стаканчика, насыпал из банки, размешал оба одной ложкой, и я заплатил наличными и взял их за верх, где ребро. Стаканы были горячие. Пальцы почувствовали это сразу, по-настоящему. В декабре я держал такой же стакан в чужой машине, смотрел, как на пальцах выступает красное, и ничего не чувствовал, а водитель сидел рядом и молчал. Сейчас я стоял у ларька с двумя стаканами, ждал, пока остынут, и вспомнил того таксиста, и как он сказал «за мой счёт». Больше я вспоминать не стал. До Димы было ещё полкилометра, и кофе должен был доехать тёплым.

Дом был новый, панельный, подъезд без козырька. Домофон и правда не работал, дверь стояла на кирпиче. Я поднялся на четвёртый пешком, лифта ждать не хотелось, и позвонил. За дверью было тихо, потом шаги, потом опять тихо: он смотрел в глазок. Я стоял с двумя стаканами и ждал. Он открыл.

Дима был в футболке и трениках, небритый дней пять. Он похудел и стал больше похож на Ольгу, чем был, потому что у Ольги худое лицо, а у него всегда было круглое. Он посмотрел на меня, потом на стаканы, потом снова на меня.

— Оля прислала?

— Нет. Пустишь?

Он отступил. В прихожей стояли четыре заклеенные коробки с надписью маркером «кухня» и ещё одна открытая, с проводами. На вешалке висела его куртка и больше ничего, под ней стояли одни его ботинки. Комната была одна, с матрасом на полу и с кухонным столом, который кто-то притащил сюда из кухни, потому что на кухне, я видел через дверь, стола не было. На столе стоял открытый ноутбук с тёмным экраном, рядом кружка и тарелка с коркой.

Я поставил стакан перед ноутбуком. Второй взял себе и сел на коробку у стены, потому что стульев было два и оба были завалены. Дима стоял.

— Это что?

— Кофе. Растворимый. Пей, пока теплый.

Он сел тоже на коробку, посмотрел на стакан и не взял. Я снял крышку со своего и отпил. Кофе был плохой, с кислым привкусом, я почувствовал кислое и подумал, что три месяца назад чувствовать было нечем, и этот плохой кофе мне сейчас, если честно, нравится.

— Карина ушла, — сказал Дима. — Две недели назад. Шубу забрала, которую я ей на тридцать пять дарил. Остальное оставила. Сказала, что к матери, а я знаю, что не к матери.

Я кивнул.