Ночной кофе - Ник Тарасов

Она застегнула куртку до подбородка.

— Она две недели ходила на лёд, зная, что не поедет, ставила Дашу на своё место и ни разу не сорвалась. Я таких не видела. — Она кивнула на дорогу, куда ушёл автобус. — Ваша дочь сильнее, чем я была. Берегите её от этого.

Она пошла к машине и обернулась.

— Видео пришлю. С трибуны, как сниму.

Настя вышла из её машины и мы пошли на автобусную остановку, и Настя по дороге перезаплетала косу, а я держал ей конец.

* * *

Результат Настя узнала первой, через два дня, вечером, из чата команды: пятые из четырнадцати. Она сказала это от двери, с телефоном, спокойно, как сообщают оценку по математике, и пошла к себе. Ольга на кухне остановилась с полотенцем. Я ждал, что Настя скажет ещё что-нибудь, но она не сказала.

Видео Ирина Владимировна прислала на следующий день. Настя принесла телефон на кухню, села рядом, на чиненый стул, и запустила. Снято было с трибуны, рукой, картинка дрожала, и музыку было слышно плохо. Шестнадцать девочек в синем выехали на лёд, и я нашёл среди них Дашу, потому что искал её на Настином месте, третьей от центра.

Настя смотрела не мигая. На «колесе» она сказала «хорошо», а на пересечении, где две линии проходят друг через друга, остановила и отмотала назад.

— Вот. — Она показала пальцем. — Даша в пересечении опоздала на полсекунды. Видишь? Она пошла, когда Катя уже прошла. Я бы не опоздала.

Она сказала это без обиды и запустила дальше, досмотрев до конца, и когда девочки встали в финальную позу, сказала «молодцы» и убрала телефон.

Думал я потом, когда она ушла. Я слышал, как она говорит, и слышал себя: так я стою у стола ОТК и говорю Вале «плюс два, в допуске» или «минус пять, брак», не кричу и не хвалю, называю цифру. Дочь посмотрела на команду, которая уехала без неё, промерила её, как деталь, и нашла полсекунды, и это были её полсекунды, на её месте, и она сказала об этом ровно. Этому её научил я, хотя про лёд мы с ней говорили мало: двенадцать лет она видела, как я прихожу домой и говорю про завод цифрами и без лица, и научилась. Ирина Владимировна на парковке сказала «берегите её от этого», и я тогда понял её так, что беречь надо от чужих людей, от федераций и от тренеров, которые берут тех, за кого заплатили. Сейчас выходило, что беречь надо от того, что она умеет сама, и это умение я ей сам и выточил, за двенадцать лет, своими руками, и гордиться им я мог ровно столько же, сколько бояться.

Я убрал со стола чашки и вымыл.

* * *

В начале марта суд ввёл по мне реализацию имущества, как просила Вера, без реструктуризации, и управляющим утвердил Шаталова. На заседание я ездил один, всё заняло двадцать минут, и судья был мужчина, и это всё, что я о нём запомнил.

Шаталов приехал через неделю, утром, к десяти. Вера приехала с ним в одной электричке, не сговариваясь, и от вокзала они шли вместе и не разговаривали. Он был лет сорока пяти, в сером пальто и серой шапке, с папкой и планшетом, и когда снял шапку, волосы у него оказались того же цвета, что пальто. Говорил тихо. Поздоровался с Ольгой по имени-отчеству и спросил, куда можно положить папку.

Опись он делал сам, ходил по комнатам и писал на планшете стилусом. Ольга шла за ним на шаг позади, как ходят за сантехником. Я сидел на кухне с Верой и слышал, как он открывает шкаф в большой комнате и закрывает. Телевизор он посмотрел и ничего не записал. Холодильник открыл, посмотрел внутрь и закрыл. Стиральную машину тронул рукой. Шкаф с посудой открывать не стал. В Настиной комнате он пробыл меньше минуты, и я слышал, как Ольга сказала: «Это дочери», и он сказал: «Я вижу».

— Предметы обихода не включаются, — сказала мне Вера, не поднимая головы от телефона. — Он знает. Он смотрит, нет ли чего другого.

— Чего другого?

— Второго телевизора. Сейфа.

На кухню он пришёл последней. Остановился у подоконника. Микрометр лежал там с утра, я выложил его из кармана, когда варил кофе, и забыл убрать. Шаталов взял его, повернул к свету, крутнул барабан на четверть оборота и прочитал гравировку. Я видел, как он читает, губы не двигались. Положил обратно на то же место, ребром, как лежал. На планшет не посмотрел.

Потом сел за стол напротив меня, открыл папку и достал лист.

— Автомобиль «Тойота Камри», продан второго декабря. За полтора месяца до заявления. В объявлении, которое я нашёл, цена была миллион триста. В договоре миллион. Объясните.

Вера ответила раньше меня.

— Покупатель независимый, перекупщик, с должником не связан, это проверяется по базе. Скидка от объявленной около четверти. Для оспаривания нужно кратное занижение, вы это знаете лучше меня. Цена в договоре полная, должник сам на этом настоял.

— Куда ушли деньги?

— В общество. Займом учредителя. Ушли на зарплату.

— Документы?

— Привезут.

Галя приехала к обеду, с папкой в файле, в пальто с воротником, и в прихожей долго вытирала ноги. На кухне она положила перед Шаталовым договор займа, с моей подписью и печатью, и платёжные ведомости за ноябрь, все фамилии с подписями в графе «получил». Карандашом она показала сумму займа и рядом сумму выплат. Он читал всё по строчке, водя стилусом.

— Понятно, — сказал Шаталов и сфотографировал каждый лист.

Он спросил ещё про Толика Ерёмина и про тёщу, записал обоих. Спросил, кто платит за лёд, и я сказал, что Ольга, из своей зарплаты. Он записал и это. В час он встал, закрыл папку и сказал, что проверит по счёту общества и перезвонит.

Перезвонил он через три дня, Вере, и Вера переслала мне одной строкой: «Камри закрыл. Вопросов нет».

Я сидел с этим сообщением и вспоминал «Ленту» и двоих у багажника, которые хотели вписать в договор шестьсот, и как я сказал «полную сумму», а