Ночной кофе - Ник Тарасов

— Я по делу, Дима. Слушай и не перебивай, я скажу один раз.

Он все-таки взял стакан. Пить не стал, держал.

— Сегодня Игорь позвонил Ольге. Домой, вечером. Сказал: уговорите мужа, иначе следующим пойдёт Дима, он у меня в переписке по уши. Это его слова, я слышал, он в трубку орёт, как по межгороду.

Дима смотрел в стакан.

— Ты со Штерном переписывался с сентября. Я читал, ты сам эти листы в январе у станка держал. Я знаю, как ты пишешь. Ты пишешь длинно. Ты мне в ноябре по три экрана присылал про Тулу. А Штерн пишет коротко: «понятно», «принято», «обсудим при встрече», «спасибо». Когда это придёт в дело, твои письма будут лежать сверху, потому что в них всё написано, а в его ничего. Он юрист, он так писал с первого дня. Ты это понимаешь?

— Он обещал…

— Я сказал: не перебивай.

Он замолчал. Я допил кофе до половины и поставил стакан на пол.

— Вера ещё в январе сказала: ты можешь пойти свидетелем, а можешь соучастником, и решать тебе. Я тогда не стал тебе передавать. Зря. Сейчас передаю. Если ты сам пойдёшь и сам всё расскажешь, с датами, с фамилиями, с тем, кто что обещал и когда, у тебя есть шанс остаться свидетелем. Если ты будешь сидеть здесь с ноутбуком и ждать, что Игорь про тебя забудет, он про тебя вспомнит в тот день, когда ему это понадобится, и ты узнаешь об этом последним. Как узнавал всё.

Я ждал. Дима сидел со стаканом в руке, и видно было, как у него ходит кадык. В январе у станка он орал, что я всё равно всё завалю, и швырял слова, как Толик Ерёмин швыряет ключи. Сейчас он молчал. Он поставил стакан на стол, аккуратно, как кладут деталь на стол ОТК, и положил обе руки на столешницу ладонями вниз.

— Паш. Я не за деньги.

— Я знаю.

— Он сказал, что завод всё равно уйдёт. Что ты упрёшься, и уйдёт, и люди разбегутся, а так я останусь, и Оля будет при деле, и Настя. Он говорил, что ты инженер, что ты не потянешь. Я верил.

— Я знаю, Дима. Ты это уже говорил.

Он посмотрел на меня. Глаза у него были красные и сухие. Он ждал крика или жалости, а получил стакан растворимого кофе и человека на коробке, и опереться ему было не на что.

— Что надо делать?

— Вере позвонишь. Завтра. Номер я тебе оставлю. Она скажет, куда идти и что говорить. Расскажешь всё, с сентября, по порядку. Переписку отдашь целиком, не выбирая.

— Это Олю вернёт?

— Нет.

Он сидел.

— Это не ради меня, — сказал я. — Ради Ольги. И ради того, чтобы ты мог смотреть на Настю, когда она захочет тебя видеть. Она сказала «пока не хочу». Я запомнил слово «пока».

Дима снял крышку со стакана и выпил, сразу половину, и сморщился, потому что кофе был плохой, и выпил ещё.

— Ладно, — сказал он. — Позвоню.

Я встал с коробки. Взял свой стакан, пустой, не знал, куда его деть, и поставил на подоконник. Дима смотрел на меня снизу, с коробки и спросил:

— Паш. Ты откуда такой стал?

— Таксист научил.

Он не понял. Я видел, что не понял, и объяснять не стал. В прихожей я надел куртку, Дима стоял в дверях комнаты, и я ещё раз сказал «завтра позвони», он кивнул, а я вышел и спустился по лестнице.

На улице было холодно, ноги в ботинках мёрзли, и я шёл к остановке и думал, что сделал с ним то, что сделали со мной. Водитель тогда меня не знал, не знал моего завода, ему было нечего мне прощать, и он мог говорить про подлещика. Я знал про Диму всё, пятнадцать лет, с его третьего курса, и подлещика у меня не было, у меня было только дело, и я его изложил. Все эти годы я держал его, как держат заготовку в патроне, чтобы не била, и не замечал, что заготовка, которую никогда не отпускают из патрона, деталью так и не становится. Мне хотелось, чтобы он заплакал, я ждал этого, как ждут, что заготовка треснет на пробе, а он выпил плохой кофе и сказал «позвоню». Выходило, что метод работает и без доброго человека за рулём, на одной выдержке, и я не знал, радоваться этому или нет. Во всяком случае, это оказалось возможно сделать с человеком, которого знаешь, и это был новый факт обо мне.

Ольга открыла, пока я искал ключи. Турка стояла на плите, кофе в ней остыл, с плёнкой. Она посмотрела на меня.

— Позвонит Вере. Завтра.

Она кивнула, вылила кофе в раковину, сполоснула турку и поставила новую. Я сел за стол и понял, что хочу есть, по-настоящему, животом, и спросил что есть покушать.

* * *

Пакет Вера собирала три недели. Она звонила по вечерам, коротко, и каждый раз говорила один пункт, как Галя диктует цифру: Штерн готов выйти из моего банкротства; Штерн готов на мировое по сальдо; Бурмистров напишет, что признаков нет. Про Диму она сказала одной фразой, в середине, между двумя другими пунктами: «Крапивин дал показания, Штерн об этом знает». Я спросил, как он. Она сказала: «Нормально. Говорил два часа. Дальше не моё».

Подписывали в Москве, у Веры. Кабинет у неё оказался маленький, на втором этаже бывшего НИИ, с двумя столами, второй пустой, и с окном во двор, где стояли мусорные баки. Я приехал раньше и сидел у стены, а Вера печатала и носила листы к принтеру в коридор, шесть раз, и каждый раз возвращалась и клала стопку в другой файл. Игорь пришёл вовремя, со Штерном, в том же пальто. Он огляделся, посмотрел на баки в окне, на пустой стол и ничего не сказал, и я видел, что он ждал другого места и что ресторан был бы ему удобнее. Поздоровался за руку с Верой, потом со мной, и руку я пожал.

Вера не села. Она стояла