Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Рота ехала через город молча. Сидоренко не шутил, Петька не тормозил заранее, потому что тормозить было не перед кем: на улицах почти никого не было. Женщина с ведром да мальчишка с тачкой, которая гремела по камням. Мальчишка смотрел на верблюда, но тачку не бросил.
— Как Сталинград, — тихо сказал Кравчук.
— Как Сталинград, — согласился Лукич.
Колька ничего не сказал. Андрей знал Воронеж другим, большим, шумным, с проспектом и памятником. Был он там один раз, проездом, на этапе ралли, и ничего не запомнил, кроме того, что город большой.
Теперь запомнил.
В Воронеже простояли больше двух недель.
Эшелон собирали заново: платформы, паровоз, очередь. Всё шло под Курск, всё, и их ставили в хвост. Начальник новой станции, однорукий, как Бельский, только без левой, смотрел в бумаги Синицына и говорил: ждите. Потом опять говорил: ждите. Потом: завтра. Потом снова: ждите.
Рота ждала и чинилась. Колька чинил своему студеру брюхо: рама была цела, поддон помят, а тягу у раздатки погнуло, и он её выпрямил. Зотов молча помогал, подавал ключи. Теперь он знал, какой подать.
По вечерам слушали сводки. Репродуктор висел на столбе у станции, и рота собиралась под ним, как под иконой. Лукич приходил первым, садился на ящик и слушал, закрыв глаза.
Сводки менялись. Сначала «ведут упорные бои», потом «отбили», а потом, двенадцатого, «перешли в наступление», севернее, на Орёл.
Лукич открыл глаза и посмотрел на Кольку. Колька незаметно кивнул.
На Орёл, думал он. Рудаков, наверное, там, с корпусом, со своими танками. Андрей знал, что там, не точно, а примерно: под Орлом, на брянской стороне, всё лето.
Шлем Рудакова, с заплатой, был у артистки, у Нины, а сам Рудаков где-то под Орлом шёл вперёд без шлема. Колька представил это и улыбнулся: Рудаков без шлема был не Рудаков.
Двадцать пятого эшелон пошёл на север, через Грязи, через Рязань.
Через Рязань.
Колька стоял на платформе и смотрел на станцию. Рязань. Сколько отсюда до Пустошки, Андрей не знал, зато знало тело: вёрст восемьдесят, может, сто. Там мать, Танька, тётка Поля, Шурка с косой.
Гармошка лежала в нагрудном кармане, Hohner, третья.
Эшелон не остановился и прошёл Рязань с ходу. Колька смотрел, пока было видно. Лукич стоял рядом и ничего не говорил, а потом сказал:
— Отдашь. После войны. Сам.
— Отдам.
— Это не крюк, Батя. Это мимо. Мимо — это другое. Мимо — значит, потом заедем.
В Москву пришли четвёртого, не в саму Москву, а на Окружную. Эшелон загнали на запасной путь и забыли. Слева были склады, справа забор, за забором город, крыши, трубы, а над крышами аэростат, серый, пузатый, на тросе, и ещё один, и ещё.
Отсюда эшелон должен был пойти на запад, по Белорусской, а куда именно, Синицыну не говорили. Он дважды ходил к коменданту, возвращался красный и говорил: на запад. Больше ничего.
Колька знал куда. Седьмого начнётся, под Смоленском. Андрей знал дату, знал, что Ельню возьмут в конце августа, Смоленск в сентябре, а Гжатск уже наш, с марта.
Гжатск. Сорокино, девять вёрст от дороги. Прасковья Никитична, Манечка.
Колька потрогал Митяеву сумку. Сумка висела на нём с Баладжар, лёгкая: письмо да кисет, а фотография в клеёнке лежала в нагрудном. Почти два года.
Пятого вечером репродуктор на складе заговорил не в своё время.
Это была не сводка, Колька понял это по голосу. Голос был тот же, тот самый, только другой: торжественный и медленный, как будто он читал не новости, а что-то, что надо запомнить. Приказ Верховного Главнокомандующего.
Рота встала сама: кто сидел — встал, кто лежал — сел. Лукич снял пилотку.
Войска Брянского, Западного, Центрального фронтов, читал голос, в результате ожесточённых боёв сегодня овладели городом Орёл. Войска Степного и Воронежского фронтов сегодня сломили сопротивление противника и овладели городом Белгород.
Сегодня, читал голос, в двадцать четыре часа столица нашей Родины Москва будет салютовать доблестным войскам двенадцатью артиллерийскими залпами.
Голос замолчал, и заиграла музыка. Рота стояла.
— Это как? — тихо спросил Петька. — Салютовать?
— Стрелять будут, — сказал Сидоренко. — Из пушек. Холостыми. В честь.
— А разве так можно?
— Раньше не было, — сказал Синицын, глядя на репродуктор. — Никогда не было. Ни разу.
Колька знал, что не было. Это был первый, а потом их будет много, больше трёхсот. Точно Андрей не помнил, помнил только, что самый большой будет в мае и что тогда дадут тридцать залпов из тысячи орудий.
А это — первый.
К полуночи никто не спал.
Рота сидела на платформах, на ящиках, на крышах теплушек. Петька залез на кабину студера, Равиль на бензобак «харлея», Кравчук сидел на подножке и курил. Лукич сел на кухню, прямо на котёл, рядом с кривой трубой. Стёпка сидел на краю теплушки, свесив ноги, а за спиной у него, в теплушке, лежал и жевал Учёт.
Город был тёмный, затемнённый, ни огня, и только аэростаты чернели в небе, которое было чуть светлее их.
Колька сидел на платформе спиной к колесу, как в ту ночь под Россошью, и смотрел на город.
Ударило.
Ударило сразу, со всех сторон. Небо над городом вспыхнуло белым и жёлтым, как будто кто-то распахнул над Москвой дверь в печку.
Потом пришёл звук, тяжёлым раскатом по всему небу. Дрогнули стёкла в будке, дрогнули платформы, в теплушке заржали лошади.
Лукич вздрогнул всем телом и схватился за трубу.
— Это по ком? — хрипло сказал он.
Рука у него сама пошла к лицу, как на всякий налёт, как в Сталинграде.
— По Орлу, — сказал Колька.
Лукич посмотрел на него, и рука остановилась.
Небо погасло и снова вспыхнуло: второй залп, раскат.
— Не по кому, — медленно сказал Лукич, как будто сам себя поправлял. — Не по кому, Батя. А за что.
— За Орёл.
— За Орёл, — повторил Лукич.
Ударил третий, и Лукич стал считать на пальцах, как всегда, загибая по одному на каждую вспышку, и губы у него шевелились.
— Три. Четыре.
Небо вспыхивало и гасло, вспыхивало и гасло, на всё небо, над всем городом, над крышами и аэростатами. В этих вспышках Колька видел роту на платформах, лица, все поднятые вверх, белые, жёлтые, потом тёмные и потом снова.
Петька стоял на крыше кабины, махал пилоткой и что-то кричал, но его не было слышно.
Равиль сидел на «харлее» и не кричал, а смотрел и улыбался