Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин

Все равно молчание.

В четыре Локхарт достал из кармана мелочь и стал раскладывать ее на столе столбиками. Десятицентовые к десятицентовым, пятаки к пятакам. Выложил, сгреб и ссыпал обратно в карман.

Гловер следил за монетами глазами. Первый раз за три часа он на что-то посмотрел.

В шестом часу Локхарт встал и сказал мне у двери, вполголоса, но достаточно громко:

— Пойдемте. Он сегодня больше ничего не скажет.

Мы вышли в коридор. Дверь оставили приоткрытой, я успел увидеть, как Гловер поднял голову и посмотрел на пустой стул напротив.

— Он молчит не из упрямства, — сказал Локхарт, когда мы отошли. — И не потому, что боится проговориться.

— А почему?

— Потому что ему так велели. — Локхарт остановился у лестницы. — Упрямый упирается, если на него давить. Этот так не делает. Он отрабатывает инструкцию, молчи, не требуй адвоката, не называй имен, сиди и жди. — Он посмотрел на меня. — Человек, который вчера сорок минут держал палец на рычаге, а сегодня пятнадцать часов держит рот закрытым, кем-то очень хорошо обучен. И он ждет, что его вытащат.

— А вы зачем молчали весь день?

— Чтобы посмотреть, на что он обратит внимание. — Локхарт пошел вниз по лестнице. — Он посмотрел на мелочь. На двадцать центов. Значит, где-то внутри он все-таки напряжен.

На площадке он остановился.

— И еще. Он не спросил про Меррика. Ему безразличны Меррик и Лейси, он их не знает. А вот когда я сказал «Лейси жив» он не удивился, что тот жив. Он не знал, что кто-то вообще был на крыше. — Локхарт взялся за перила. — Ладно. Блокнот забрали из описи?

— Забрал.

Блокнот лежал у меня в кабинете, в бумажном конверте с описью.

Маленький, в клеенчатой обложке, три с половиной дюйма на пять с половиной. Такие продают в любой аптеке за тридцать центов. Углы обтрепаны, резинки нет, на обложке кольцо от стакана.

Внутри двадцать одна страница исписана карандашом.

Никаких слов и цифр. Столбцы букв, разбитые по пять, по восемь групп в строке, аккуратно, ровным мелким почерком, без помарок и единой стертой буквы.

Чен снял с обложки отпечатки к семи вечера. Все принадлежали Гловеру, кроме двух смазанных на задней крышке. Потом он отдал блокнот нам и ушел домой, впервые за двое суток.

Мы сели в моем кабинете в восемь вечера.

Локхарт снял пиджак и повесил на спинку стула. Дороти перед уходом принесла нам полный кофейник и коробку печенья. В отделе к девяти не осталось никого, кроме дежурного на телефоне.

Первым делом я переписал текст начисто, крупно, на листы разлинованной бумаги. Двадцать одна страница ушла на одиннадцать листов. Локхарт проверил за мной букву за буквой, я следил по оригиналу. На это ушел час.

— Теперь что? — спросил он.

— Будем считать буквы.

— Все?

— Да. Сколько раз встречается «а», сколько «б» и так далее.

Локхарт посмотрел на одиннадцать листов.

— Тут минимум три тысячи знаков.

— Около четырех.

Он придвинул стул.

Считали до половины двенадцатого, вдвоем, по очереди, один читает вслух, второй ставит палочки в таблицу. На середине сбились и начали заново с шестого листа.

Потом я свел таблицу в столбик и подсчитал доли.

— Смотрите, — сказал я. — «Е» составляет двенадцать и одна десятая процента. «Т» девять и две. «А» восемь процентов. «О» семь с половиной. Дальше идут «н», «и», «с», «р».

— И что это значит?

— Это обычный английский текст. — Я развернул таблицу к нему. — В английской газете «е» составляет примерно двенадцать процентов, «т» девять. Здесь то же самое, буква в букву.

— Он что, писал открытым текстом?

— Да, только переставленным.

Локхарт потер глаза.

— Объясните так, будто я и впрямь полицейский из Чикаго.

— Есть два способа зашифровать текст. Первый — заменить одни буквы другими. Тогда частоты съезжают, вместо «е» на первом месте окажется какая-нибудь «к». Второй способ, буквы оставить, а порядок перемешать. Тогда частоты остаются прежними, потому что буквы те же самые, просто лежат не в том порядке. — Я показал на таблицу. — Здесь частоты нетронуты. Значит, это второй способ. Перестановка.

— И как его расшифровать?

— Обычно текст выписывают в столбцы и читают по строкам, а порядок столбцов задают ключевым словом. Нужно узнать две вещи, сколько здесь столбцов и в каком порядке они расположены.

— А сколько может быть таких столбцов?

— Всего знаков три тысячи восемьсот сорок. — Я написал число на полях. — Если столбцы заполнены целиком, число столбцов делит его без остатка. Делители — два, три, четыре, пять, шесть, восемь, десять, двенадцать, пятнадцать, шестнадцать. И так далее.

— Уже легче.

— Ненамного. Даже если столбцов семь, у них пять тысяч сорок порядков.

Локхарт налил себе кофе.

— А если знать слово?

— Если знать ключ, порядок получается сам собой. Буквы слова расставляют по алфавиту и нумеруют.

Он поставил чашку.

— Тогда думайте, какое тут ключевое слово.

Я думал минут пять. Потом взял чистый лист и написал сверху: NAMA.

— Попробуем это.

— Что это?

— Приветствие. Митраистское. «Нама Себесио».

Локхарт не пошевелился.

— Четыре буквы, — сказал я. — Три тысячи восемьсот сорок делится на четыре.

Я расчертил лист на четыре столбца и стал выписывать. Через двадцать минут стало ясно, что ничего не выходит, в «NAMA» две «а», порядок столбцов получился неоднозначным, обе попытки дали кашу.

— Дальше, — сказал Локхарт.

Я написал: MITHRAE.

Семь букв. Все разные. Три тысячи восемьсот сорок на семь не делится, остаток четыре, значит, последняя строка неполная и четыре столбца длиннее остальных на один знак. Это я учел.

Расставил буквы по алфавиту: A, E, H, I, M, R, T. Отсюда номера: M — пятый, I — четвертый, T — седьмой, H — третий, R — шестой, A- первый, E — второй.

Выписал первый столбец, второй, третий.

На четвертом Локхарт наклонился над листом.

Поперек строк, вразбивку, но уже разборчиво, читались слова.

— Стоп, — сказал он. — Вот тут. «S-E-P-T». Сентябрь?

— Да, верно.

Мы молча дописали страницу.

Потом Локхарт отодвинулся от стола, взял свой остывший кофе