(не) Просто безбашенный - Максим Арх

— Без приказа полез? Ты же нас всех опасности подверг.

— Приказа ждать некогда было, — пояснил я. — А что касается опасности, то она тут на каждом шагу. Вот я рискнул, и из-за этого мы в завтрашние опасности не попадём.

Зубров помолчал, подождал пока я закончу, провёл пальцем по карте и повернулся к носилкам.

— Товарищ политрук, если ваш боец ничего не напутал, то к четырём надо быть за этими квадратами. Придётся идти всю ночь.

— Значит… всю ночь, сынки, — согласился Таранов.

Скрипнула дверь сарая и внутрь вошёл Прокоп Савельевич. В руке у него был наполовину заполненный мешок. А в другой тряпица, в которой было что-то завернуто.

— Товарищи… Вот тут картошка и сало. Ещё есть хлеб и соль. Вам надо уходить. Эти за козой обязательно вернутся, а могут и с подводой прийти, тогда всё вычистят.

Мешок он поставил на землю, а тряпицу протянул мне отдельно.

Зубров кивнул:

— Вы правы. Мы уходим. Тем более, нам пора… Спасибо вам, что дали кров и сумели укрыть от врага. Признаться, когда они к дверям пошли, мы уж решили, что боя не избежать. И за продовольствие — отдельное спасибо!

Мешок принял Тяпушкин, взвалил на плечо и, кажется, впервые за день ни на что не пожаловался.

Мальчик стоял у двери и смотрел, как мы собираемся. Старик положил ему руку на плечо и придержал: то ли не хотел отпускать от себя, то ли берёг от нас.

— Прощайте, дедушка, и ты, Сашка, прощай, — сказал Тяпушкин, проходя мимо. — Мы ещё вернёмся. С победой.

Прокоп Савельевич кивнул, а Сашка поднял руку и помахал.

«Вернёмся, — подумал я. — Только не скоро, а через три долгих года. Но всё же обязательно вернёмся…»

Нужную нам тропу нашли ещё засветло. Она уходила от хутора вверх по берегу, а за ольшаником сворачивала к востоку, в густой подлесок. Егерь, как всегда, шёл первым, а остальные тянулись за ним гуськом.

Носилки несли посменно все, кроме Тяпушкина. Тот тащил картошку и другой провиант, став, по сути, нашим интендантом.

Луна не вышла. Под кронами стало так темно, что я различал только спину впереди идущего. Нога ныла, но на ходу боль превращалась в ровный фон — вполне терпимый, если, конечно, о нём не думать.

Шли молча, без привалов. Один раз где-то далеко за спиной прокатился и затих звук мотора — больше ничего. Через каждые полчаса Игнат Степанович останавливался, слушал лес и, если не было ничего подозрительного, шёл дальше, а мы за ним.

К полуночи, по моим прикидкам, участки, где должна была пройти облава, остались позади.

До начала прочёсывания оставалось ещё часа четыре, когда Дацкевич вывел нас к очередному оврагу с ручьём.

Овраг Дацкевич нашёл сам — глубокий, с пологими стенками и орешником по краям. На дне журчал ручей.

— Предлагаю здесь отдохнуть немного, — произнёс он. — Место хорошее.

— Согласен, — кивнул Зубров, посмотрел на Таранова, который то ли спал, то ли находился без сознания и произнёс: — Привал. Ефрейтор, расставь караул.

Бойцы повалились кто где стоял.

Маша опустилась у носилок, тронула Таранова за лоб и нахмурилась. Потом перешла к Сидоренко, размотала бинт на руке и долго рассматривала рану. Пётр шипел сквозь зубы, но руку не отдёргивал.

Абсолютно деморализованный Юдин спустился на самое дно оврага, лёг ничком и затих.

«Надо бы с ним поговорить. Что-то совсем он в себя ушёл, — подумал я. — Оно конечно понятно — страшно, тяжело, а впереди ждёт неизвестность. Но нельзя же так загоняться. Нужно надеяться на лучшее — так человек устроен. Без надежды и жить не захочется. Нельзя терять надежду никогда. Это опасно».

Решив поговорить позже, привалился к склону, вытянул больную ногу и закрыл глаза.

И тут же уснул — как вырубило…

Проснулся от того, что кто-то толкал меня в плечо. Глянул — Бабкин. Было ещё темно, но восток уже серел.

— Что случилось, — не понял я спросонья.

— Юдин ушёл.

— Как это⁈

Я сел и посмотрел на дно оврага, где вечером лежал упомянутый боец. Там было пусто.

— Вот, — произнёс Бабкин и протянул мне кусок листка, на обороте, криво и торопливо, было нацарапано:

«Конец нам. Ухожу. Простите кто может. Юдин»

— Это я там нашёл, — сказал красноармеец, кивая на овражек. — Камнем было придавлено. Камень вона, до сих пор там лежит.

Я встал, но прежде, чем идти, повернулся к мужику и спросил:

— Тебя ведь Матвей зовут?

— Да.

— Тогда скажи мне, Матвей, вот что: нафига ты меня-то разбудил, у нас ведь командиры теперь есть — им в первую очередь докладывать надо.

Тот замялся.

— Ну так это, — наконец произнёс он. — Ты ж нас ведёшь, и у нас всё решаешь. Вот я и подумал, что того… этого…

— Ясно, — вздохнул я и сказал: — пошли Зуброва будить. Ему всё расскажешь.

После того, как лейтенант был извещён, подошли к месту, где была найдена записка.

Осветил место трофейным фонариком, а потом предложил подключить к исследованию места Дацкевича.

Зубров поморщился, но я пояснил:

— Он егерь и следы в лесу не только обнаруживать может, но и читать.

И я оказался прав.

Как только Дацкевич осмотрел место и местность вокруг, он тут же показал направление, куда отправился Юдин.

Следы от его сапог шли вверх по склону и дальше, на запад — туда, откуда мы пришли — то есть, обратно к облавным участкам.

Стало всё предельно ясно.

И было принято решение срочно поднимать отряд и отсюда уходить.

Лейтенант подошёл к носилкам. Таранов лежал с открытыми глазами — видно, слышал всё.

— Товарищ политрук, Юдин ушёл ночью. К немцам. Он слышал про карту и про брод. Знает, куда мы направляемся. Здесь оставаться нельзя.

Таранов долго молчал, глядя в тёмное небо. Потом повернул голову и произнёс через силу:

— Веди, лейтенант.

Зубров кивнул и повернулся ко мне:

— Карту.

Я развернул планшет. Лейтенант встал рядом.

— Брод где?

Я показал — у изгиба реки, выше хутора.

— А другой переправы здесь нет… — задумчиво проговорил он. — Тогда и выхода у нас нет — идём к нему.

Собрались быстро, после чего сразу выдвинулись.

Через час забрезжил рассвет. Лес поредел, и впереди между стволами показался просёлок. Егерь, идущий в авангарде, присел.

Отряд тут же остановился, а я подбежал к нему.

— Что там?

Он беззвучно показал рукой вперёд.

Внизу, по дороге, разворачивалась и устраивалась на земле редкая цепь немецких солдат. Было очевидно, что они готовятся устроить