(не) Просто безбашенный - Максим Арх
Изо всех сил рванул его двумя руками и оторвал от дна.
Потом перехватил подмышку и погрёб вверх, туда, где муть едва светлела.
Кузьма висел на мне тяжёлым грузом, и каждый гребок поднимал нас на какой-то мизер. В груди жгло, в ушах стучало, перед глазами плыли тёмные круги. Тело требовало вдоха, прямо здесь, прямо сейчас. Но я не поддавался панике и всё грёб, грёб и грёб.
И мы вынырнули.
Я с хрипом вздохнул и тут же закашлялся. После этого перехватил ефрейтора за воротник и вытянул его голову над водой. Глаза у Кузьмы были закрыты, он не дышал. До берега оставалось шагов пять, но сил уже не было: подъём со дна выжал из меня всё, а собственные ботинки тянули вниз.
— Шест! — заорал я. — Шест нам!
Дацкевич подбежавший к этому времени к омуту, не раздумывая, вошёл в воду по грудь и протянул деревяшку. Я вцепился в неё свободной рукой, и он вместе с Бабкиным потянул нас к берегу.
Тяпушкин с Гриньковичем подхватили ефрейтора и выволокли на песок.
— Маша! — крикнул я. — Откачивай его! Руки в стороны и к груди, потом дыши в рот!
— Э-э, как? — удивилась та.
И удивилась она неспроста. В это время такая методика была малоизвестна, либо неизвестна вовсе.
— Делай как говорю! И не спорь! — крикнул я.
Сил, чтобы вылезти самому и начать реанимацию, у меня попросту не было.
Маша уже была рядом с Кузьмой. Она разводила ему руки в стороны и сводила к груди, потом наклонялась, прижималась губами к его рту и выдыхала.
Руки, грудь, выдох. Руки, грудь, выдох. Лицо у Кузьмы оставалось серым и неподвижным.
— Правильно! Так и делай, — сказал я, глядя, как она снова и снова делает процедуру.
И это возымело эффект.
Кузьма дёрнулся. Грудь его судорожно вздыбилась, он захрипел.
— На бок его!
Дацкевич помог девушке, и они повернули чуть не утопшего.
К тому времени, когда меня вытащили на берег, Кузьма уже вовсю кашлял, выплёвывая из лёгких воду.
Маша отпустила его плечо, и только тогда я заметил, что у неё трясутся руки. Она села рядом на песок и закрыла лицо руками.
Чуть не утопший лежал на спине и смотрел в небо. Дышал тяжело, со свистом, но дышал. Я сидел рядом. Бабкин сходил на перекат и принёс мой МП-40. Винтовка ефрейтора осталась на дне омута.
Кузьма повернул голову и, найдя меня взглядом, прошептал:
— Спасибо, Ванька.
Я кивнул:
— Не только меня благодари, но и Машуню. Это она тебя откачала.
Тот повернулся к девушке и сказал:
— Спасибо, красавица, опять ты всех нас спасаешь.
Та кивнула, а потом произнесла ни на кого не глядя:
— Только мне очень стыдно…
— Ерунда, — сказал я. — Ты ж не целовалась прилюдно. А спасала жизнь! Тут не стыдится надо, а гордится.
— Вот именно! — согласился со мной Тяпушкин и спросил: — А это откуда? Ну, дышать в рот?
— Так первая медпомощь — конечно знаю.
— Неужели и этому в ОСОАВИАХИМе учили?
— Естественно! — не стал я разнообразить легенду, в которую уже, кажется, никто давно не верил.
Подошедший Зубров хмыкнул и негромко спросил:
— Ефрейтор, идти можешь? — Тот кивнул и тогда он произнёс всем: — Товарищи, подъём! Брод рядом. Рассиживаться нельзя.
Кузьма тяжело поднялся, едва отдышавшись, и Гринькович взял его под руку. Тяпушкин порылся в вещмешке. Вытащил оттуда трофейный «Вальтер» и протянул тому.
— Хоть что-то в руках.
Кузьма поблагодарил, и мы стали уходить глубже в камыши. За ними начинался низкий сырой лес. Мы углубились в него и остановились, только когда река осталась далеко позади. Мокрые галифе липли к ногам, в сапогах хлюпало. Преследования не было, это не могло не радовать.
Вероятно противник, отвлёкшись на нашу беготню с Кузьмой, всё же потерял след.
На привале Маша перевязала лейтенанту бедро как следует. Рана оказалась сквозная: пуля прошла навылет, кость не задела. Когда она закончила, тот попросил палку. Бабкин срезал ольховый сук и обстругал.
Зубров встал, опёрся на палку, сделал шаг и кивнул.
— Годится.
Потом заковылял к политруку. Таранов лежал на носилках с закрытыми глазами, лоб его блестел от пота.
— Товарищ политрук.
Тот не отреагировал, очевидно находясь без сознания.
Зубров выпрямился, оглядел нас и сказал:
— Идём на восток. Следующий привал сделаем, когда уйдём подальше и найдём укрытие.
Укрытие мы не нашли. Зато через полчаса вышли к дороге.
Просёлок шёл через лес. На нём, опрокинутый на бок, лежал грузовик, чуть дальше чернел другой, выгоревший до рамы, а за ним стояли две разбитые повозки. По обочине и в кювете лежали убитые немцы.
Обоз разбили давно — дня два-три назад, судя по запаху и по мухам. Вероятно, это была либо работа авиация или артиллерии, разбираться было некогда, да и незачем.
Дацкевич обошёл обоз и вернулся.
— Дальше чисто. На дороге никого.
Зубров кивнул.
С убитых сняли карабины и забрали патроны. Кузьма выбрал себе карабин взамен утопленной винтовки, а пистолет вернул Славе. Дацкевич, наконец, тоже решил сменить вооружение и обменял свою двустволку на всё тот же карабин.
В одного из убитых Тяпушкин обнаружил часы. Забрал их, а заодно стянул с пальца кольцо и сунул всё в карман.
— Мародёр! — тут же донеслось с носилок.
Откуда только взялись силы — Таранов приподнялся на локте. Глаза у него лихорадочно блестели.
— Положи. На место.
Слава замер с кольцом в пальцах. Посмотрел на политрука, потом на Зуброва. Лейтенант, нахмурившись, ничего не сказал. Тяпушкин нагнулся, положил кольцо убитому на грудь и отошёл.
Возникло напряжённое молчание. Нарушить его решил я.
Под удивлёнными взглядами подошёл и поднял кольцо.
— Безбашев… ты совсем приказов не слышишь? — прохрипел Таранов.
Отвечать я не стал. Отнёс кольцо к носилкам и положил его на плащ-палатку рядом с рукой политрука.
— Пусть ценности будут у вас, товарищ политрук. Кольцо — золото, а золото — деньги. Оставим немцам — подберут и наделают на них снарядов, потом нас же ими будут убивать. А потому предлагаю, всё ценное с убитых впредь забирать, чтобы врагу не досталось. А как вернёмся к своим, то сразу сдадим. И пусть это золото служит нам, а не гитлеровцам.
Таранов посмотрел на кольцо, потом на меня. Помолчал.
— По описи, значит…
— Точно так…
Политрук перевёл взгляд на Зуброва, а потом закрыл глаза. Кольцо осталось лежать.
Лейтенант перевёл взгляд на Тяпушкина и сказал:
— Раз