Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Верка мыла пол в фойе.

Она мыла его третий раз за вечер, и слышно её было отлично, и я, проходя мимо, поздоровался, и она ответила.

Потом они спели наконец целиком.

Спели плохо. Спели ужасно, по правде говоря: Дудник влез не туда, доярки разошлись, Пыжов гудел. И всё равно был один кусок, секунд на восемь, где всё вдруг сошлось, и по спине у меня прошло.

Нина сняла руки с клавиш: «Вот. Слышали?»

Они не слышали.

Я слышал и стоял в дверях с очень паршивым чувством, и паршиво мне было не от них, а от себя, и я это про себя тогда же и отметил, потому что было бы удобно списать на музыку.

Гусака, кстати, к четвергу выпустили.

Он вышел из сарая злой, как чёрт, и в первый же вечер погнал по улице Пыжова, который к гусю вообще никакого отношения не имел.

А противно мне стало через день.

Стало мне противно не из-за неё и не из-за того, что было. Из-за того, что я сделал дальше.

В пятницу вечером я сидел дома и ел, а мать штопала, и я поднял голову.

— Мам.

— М.

— В воскресенье пойдём.

Она не сразу поняла.

— Куда?

— К Нюре.

Игла у неё остановилась.

Мать положила штопку на колени и очень медленно, очень аккуратно сняла очки, которые надевала только для шитья.

— Тридцать первого? — переспросила она.

— Тридцать первого.

— Петя.

— Что?

— Ты не шутишь?

— Мам, ну какие шутки.

Она встала.

Она встала и пошла зачем-то к сундуку, потом остановилась на полдороге, потом вернулась и села обратно, и я в первый раз в жизни увидел, как моя мать не знает, что делать руками.

— Надо к Тимофеевне сходить, — выговорила она куда-то в стену. — И бутылку надо хорошую, а не какую попало. И хлеб. Хлеб я сама испеку, в воскресенье с утра встану пораньше…

— Мам.

— … и платок надо, у меня платок один приличный, а он летний…

— Мам!

— Что «мам»? — Она посмотрела на меня, и глаза у неё были мокрые. — Что «мам», Петя? Ты одиннадцать лет мне ничего не говорил.

Я вышел на крыльцо и закурил.

Ночь была тёплая, где-то на том конце лаяла собака, у Ганиных горел свет.

Я стоял и очень хорошо понимал, что я сейчас сделал.

Я двенадцать дней тянул, и тянул бы ещё, и в среду у меня в этом деле появилась дверь, которую надо было закрыть, — и я её закрыл единственным известным мне способом. Не потому, что решил жениться. Потому, что мне стало неудобно ходить мимо этой двери.

Людке я, между прочим, ни разу не соврал.

Я вообще никому ничего не соврал, и в этом было самое паршивое: всё было сделано честно, по слову, по обычаю, при матери и с хлебом, — и всё это было неправдой ровно с той минуты, как я его произнёс.

В субботу мать встала в четыре и до вечера мыла.

Она вымыла полы, окна, крыльцо и зачем-то сени, перестирала занавески, съездила на попутке в райцентр и привезла оттуда бутылку водки за четыре двенадцать, коробку конфет «Птичье молоко», которых у нас не бывает, и новый платок.

Как она достала «Птичье молоко» в райцентре в субботу, я не спрашивал.

К вечеру она сидела на кухне выжатая и счастливая и в третий раз проверяла, всё ли есть.

— Хлеб испеку утром.

— Испеки.

— Ты рубаху надень белую.

— Надену.

— И побрейся с вечера, а то ты утром порежешься.

— Мам.

— Что «мам»? — Она подняла голову. — Ты у меня один.

Я докурил на крыльце вторую и пошёл спать.

Мать за стенкой ещё долго чем-то шуршала.

Хлеб мать поставила в четыре утра. Я это знаю, потому что проснулся от запаха — не от звука, а именно от запаха, который у печного хлеба идёт волной примерно за час до готовности и от которого просыпаются даже мёртвые.

Полежал я минут двадцать.

Лежал, слушал, как она ходит, и думал ровно об одном: что вот сейчас надо встать, и день пойдёт, и обратно его не отыграешь.

Потом встал.

Порезался я, разумеется, всё равно.

Побрился я с вечера, как велено, но с утра решил пройтись ещё раз по подбородку и снял себе шкурку под нижней губой, и кровь шла минут десять, и мать прилепила мне газетный клочок и потом два раза приходила проверять, не отвалился ли.

— Не трогай.

— Не трогаю.

— Ты трогаешь. Я вижу.

Потом была история с ботинками.

Ботинки у меня одни на все случаи — чёрные, купленные в райцентре два года назад, — и мать с вечера велела их почистить, и я почистил, а утром выяснилось, что на правом отходит подошва в носке.

— Как отходит?

— Так отходит. Смотри.

Мать посмотрела и села.

— Господи. Ну что ты за человек.

— Мам, они два года.

— Два года! Я в этих туфлях восьмой год хожу, и у меня ничего не отходит!

Кончилось тем, что она достала откуда-то клей «Момент», который лежал у нас в сенях с семьдесят девятого года, и я подклеил подошву, и держал её под грузом сорок минут, и она продержалась потом ровно до октября.

Рубаха была белая, тимофеевнина работа, и сидела она хорошо.

Мать обошла меня кругом, обдёрнула сзади, поправила воротник, отступила и посмотрела на меня так, как смотрят на что-то, что делали долго и наконец доделали.

— Сергея копия.

И ушла в сени, и там оставалась минуты три.

Хлеб получился высокий, круглый, с треснувшей коркой, и остывал он на полотенце на столе.

К девяти у нас на кухне стояло: этот хлеб, бутылка водки за четыре двенадцать, коробка «Птичьего молока», привезённая из райцентра неведомым путём, и завёрнутый в марлю пирог с черёмухой, который мать испекла между делом, потому что «с одним хлебом неудобно».

В десятом часу пришёл Семёныч.

Он пришёл в костюме.

Костюм на нём был тёмно-синий, шестидесятых годов, с широкими лацканами, и в этом костюме его не видели, по-моему, вообще никогда, потому что Семёныч ходит в мастерскую в одном и том же с сорок шестого года.