Фатум - Ксения Шаманова

* * *

Рудольф стоял и наблюдал, как вздрагивают худенькие плечи, которые он не мог обнять. Если задуматься, то Аня никогда не давала ему на это разрешение, а когда нужно спрашивать — всегда немного больно.

— Анна, — позвал тихим, приглушённым голосом, точно они встретились под водой, поглощающей звуки. Любил называть её именно так, полным именем. Судьба, вечно неприветливая и грубая, наконец-то сменила гнев на милость и обернулась к измученному писателю лицом. На вот тебе Музу, защищай и согревай, а если упустишь — пеняй на себя, больше никаких подарков ты не получишь.

Рудольф хотел убрать каштановые пряди с заплаканных глаз девушки, но задержал руку, одновременно желая и боясь случайного прикосновения. Но если он ничего не предпримет прямо сейчас, мстительная вечность обязательно всадит кинжал в спину — Муза исчезнет, как ласковое сновидение на рассвете.

Аня обернулась, и застывшая в воздухе рука мягко опустилась в карман джинсовых брюк. Рудольф неловко кашлянул. Его открытый рот жадно ловил воздух.

Так что же, разве эти хрупкие плечики дрожали не от змеиных объятий слёз? Бледное лицо с широко распахнутыми глазами тряслось в приступе немого смеха. Невидимые демоны танцевали на горячих углях, обжигая пятки, но ничего не чувствовали: абсолют равнодушия вместо океана боли. И эти огромные глаза… Они ведь всё-таки блестели, но не от слёз. Так могли блестеть глаза у Медузы Горгоны, которая готовилась превратить случайного созерцателя в камень.

— Ты согласился с ним, — отчеканила каждое слово, как будто собиралась убить остриём звуко-буквенного клинка.

— Я не…

Не смог ничего объяснить, только разводил руками, пытаясь поймать хотя бы одно подходящее слово, но космос отказывался протягивать руку помощи. Из-за недостатка кислорода кружилась голова, и, казалось, ты вот-вот прекратишься, не успев подумать о том, что случится после…

«И всё-таки я должен что-то сказать. То, что перечеркнёт всё… прошлое… Слова, способные спасти», — Рудольф судорожно ухватился за край стола.

— Что ж, прошу прощения, — Анна поклонилась директору в пояс, не переставая криво ухмыляться. Она всегда была настолько искренней и естественной, что теперь Рудольф невольно отступил и оглядел её строгим внимательным взглядом. Когда эта жизнерадостная девочка с блестящими глазами успела так повзрослеть?

— Почему ты извиняешься? — едва сумел выдавить он.

Слова треснули, как разбитое зеркало, и разлетелись на тысячи острых осколков.

— А вы не знаете? Я извиняюсь за истерику в полупрозе, — нижняя губа задрожала, и Анна тотчас же закусила её, чтобы проницательный собеседник не успел ничего заметить.

Но он, разумеется, заметил и хотел броситься к ней, взять за руки, обнять, как можно крепче притянуть к себе, прошептать на ухо, что всё обязательно будет хорошо, и тогда снова настанет рай для двоих. Но минута безнадёжно упущена, и шип-обвинение, брошенный униженной Музой, достиг цели.

— Я не говорил, что это плохо, — Рудольф сел рядом с Аней на мокрую от растаявшего снега скамейку.

— Но ведь это был слабый верлибр, разве не так? — бросила на него пытливый взгляд. Значит ли это, что надежда всё ещё не угасла?

— Я уверен, ты сможешь написать лучше, — он взял её за руку и поднёс тонкие пальцы к губам, но не успел обжечь их поцелуем — Аня вскочила с места и сжала кулаки.

— Не смей прикасаться ко мне! После всего… Как ты вообще можешь? — дьявольские огоньки в её глазах предупреждали: она не намерена ни играть, ни шутить. — Ты вечно надеваешь маску, когда читаешь мои тексты! Неужели так сложно быть искренним? — маленькая девушка с каштановыми косами напоминала ведьму, чудом спасённую от публичной казни на костре. Но она не собиралась благодарить за это судьбу — подобное совсем не в её привычках. Изрыгать проклятия и придумывать самые изощрённые способы мести — вот что определяло её земное существование, и она, разумеется, не могла не следовать собственному предназначению.

Рудольф задумчиво коснулся подбородка и забарабанил пальцами по коже. Сложно представить, но несколько фрагментов вечности назад всё было иначе и он действительно был другим — может быть, немного глупее, но всё-таки лучше. Не носил маски, потому что умел улыбаться ярче солнца. Под кожей струился, разгоняя тревожные тучи, тёплый свет, рождающий луч любви. Может быть, эта изумительная чистоплотность души в итоге и поставила табу на честность? Когда хочется выглядеть хорошим в чьих-то глазах, сложно оставаться настоящим, волей-неволей начинаешь фальшивить, уверовав в очищающую силу лжи во спасение.

— Я действительно считаю тебя талантливой, — вытолкнул наружу очередную ложь.

— Но они смеялись надо мной! — на Аниных щеках выступили красные пятна. Рудольф прекрасно знал, чему это чаще всего предшествует. И если он прямо сейчас не найдёт правильные слова, чтобы удержать Музу от следующего неосторожного шага, — трагедию не предотвратить.

— Они захлёбывались смехом и показывали на меня пальцами. Я никогда не забуду их уродливые рты! И я никогда не забуду, как ты извинился за мою истерику в полупрозе, — Анна с грохотом открыла дверцу служебной машины.

— Ты не умеешь водить, — напомнил Рудольф, слегка сжимая её запястье.

— Плевать, — она села за руль — подушечки пальцев заметно подрагивали, но на лице появилась такая отчаянная решимость, что директор в очередной раз отступил. Он разглядывал её чужие черты и не узнавал в этой полубезумной деве-воительнице прежнюю беззащитную Музу. Почему она не могла просто оставаться рядом с ним? Зачем вечно стремилась к чему-то большему и… ненастоящему? Прямо сейчас Рудольф скажет ей правду, с которой придётся смириться, если между жизнью и творчеством она всё-таки выберет жизнь.

— Ты не станешь известной писательницей, дорогая, — он положил руку на её плечо. — Понимаешь, это ведь не кузнечное дело. Должно быть нечто особенное, божья искра или что-то в этом роде. Но это не значит, что я разлюблю тебя, Анечка, нет… Ты моя Муза, и без тебя я окончательно пропаду.

— Вот оно что, — она покачала головой. — Ты предлагаешь мне быть твой тенью. Верной подружкой продажного писаки! — захлёбывалась словами, потому что они резали горло острой невысказанностью. — Я никогда не соглашусь прислуживать тебе, слышишь? Ни за что и никогда!

Резкий рывок. Ещё пара секунд — и машина сделает сальто-мортале. Рудольф хватает руль, толкая Анну в сторону, потому что всё ещё надеется спасти её ускользающий мир. Но она отталкивает его, раздавая щедрые удары