Беспощадный Целитель. Том 9 - Константин Александрович Зайцев

Противник вышел из толпы Фенвика.

Звали его, как мне сказали утром, Бартон, и выглядел он плохо. Челюсть распухла и отливала синевой с обеих сторон, как будто ему туда вставили два кулака и забыли вынуть. Говорить ему явно было больно, поэтому он молчал, и это пошло ему на пользу. Высокий, широкоплечий, землевик C с минусом, и сейчас смотрел на меня с такой откровенной ненавистью, что её можно было резать ножом.

Он выбрал бой с техниками. Разумеется. Одарённый земли против астральщика-квотника, у которого ядро всего лишь D-плюс, — он думал, что так у него есть шанс.

Ну что ж. Пусть выкладывается.

Я прочитал его, пока Гарет объявлял правила. Ядро плотное, но злое, рваное по краям: вчерашний удар и бессонная ночь сбили ему ритм, и он сейчас сгорит быстрее, чем обычно. Стойка тяжёлая, на передней ноге, как у всех, кто привык полагаться на броню и не ждать удара в корпус. А вот ноги у него слабые, как и у большинства земляных.

Моя подготовка длилась пару мгновений. Духовный доспех на полсилы, укрепление кулака и колен в момент удара — и ничего сверх. Всё остальное — тело, опыт и знание того, где у человека щели, которых он сам о себе не знает. Если я сегодня покажу больше, завтра об этом будет знать Вейл, а послезавтра — все, кому Вейл захочет это показать.

— Начали, — сказал Гарет.

Бартон ударил первым, с места, не сближаясь. Земля под моими ногами вздыбилась короткой волной, из брусчатки круга вырвались три каменных шипа, каждый в руку толщиной, и пошли мне в ноги. Хорошая техника, быстрая, для второго курса более чем приличная. Одновременно он сам потёк камнем: по его рукам, плечам и груди поползла серая корка, как панцирь у жука.

Я ушёл с линии шипов вбок и сразу пошёл вперёд.

Землевика нельзя держать на дистанции. Каждая секунда, которую ты даёшь ему на расстоянии, — это ещё один шип, ещё один слой брони, ещё один кусок земли, который он выдерет у тебя из-под ног. Землевику надо дышать в лицо, и чем раньше, тем лучше.

Второй шип я пропустил так близко, что он порвал мне штанину у колена. Третий прошёл за спиной. А потом я был уже у него.

Он встретил меня тяжёлым ударом правой, с кулаком, покрытым камнем, и я этот удар даже не стал блокировать: нырнул под него и ответил снизу, коротким крюком правой в корпус. Не туда, где броня, а туда, где её быть не может: в бок, под нижнее ребро, в щель между каменными пластинами, которые должны сгибаться, когда он двигается. Любой доспех, хоть кованый, хоть каменный, имеет суставы. Иначе в нём нельзя ходить.

Бартон охнул и согнулся на полвдоха. Мне этого хватило.

Рывок вперёд — и моя правая ладонь падает ему на затылок, загрузив шею. А в следующий миг я притянул его голову вниз, к себе, и ударил коленом, но не в лицо, которое он закрыл руками, а в корпус, в ту же щель. Потом ещё раз, и ещё. Мои удары сыпались на него, как тяжёлые молоты. Колено в бедро, потому что его доспех поплыл, а следом голень в колено. Суставы должны двигаться, какую бы ты броню ни собрал.

В моём старом мире так дрались пограничные стражи, когда у них выбивали оружие. Клинч, колени, локти, голова. Никакой красоты, никаких приёмов, только давление, которое не даёт противнику ни вдохнуть, ни подумать. Я видел, как так дерутся пограничники против кочевников, которые были вдвое крупнее, и как кочевники падали, потому что школа решает.

Бартон попробовал вырваться. Упёрся мне в грудь каменными руками и толкнул, и на полшага у него получилось. Я не стал его держать. Отпустил, дал ему распрямиться, и в тот момент, когда он поднимал руки, чтобы собрать новую технику, шагнул обратно и ударил правым крюком. Резкий удар по дуге влетел ему в висок, и каменная корка на его голове треснула.

Толпа выдохнула, когда Бартона повело. Он всё-таки успел: земля за моей спиной выбросила ещё один шип, и тот ударил меня в спину, прямо под лопатку. Красавчик: в реальном бою он мог бы пустить мне кровь, но доспех духа меня закрыл, хотя остаточная боль была такой, что у меня на секунду потемнело в глазах.

Левая рука у меня дёрнулась, но я не дал ей подняться.

Одна рука. Я сказал это при всех. Значит, одна.

Я снова вошёл в клинч и за боль решил ответить болью. Мои колени били беспрерывно, наказывая его за малейшую ошибку. Он пытался закрыться, но руки у него уже работали медленнее, камень на них осыпался, потому что держать технику и одновременно пытаться дышать, когда тебе раз за разом вбивают колено под рёбра, не может никто из этих неженок на втором курсе. Я чувствовал через ладонь на затылке, как у него сбивается ток энергии, как каналы рвут ритм, как ядро начинает отдавать меньше, чем просит тело.

Слишком часто я держал людей в руках и чувствовал, как они ломаются. Этот ломался ровно так, как ломаются все.

Ему повезло, что я хотел его наказать, а не калечить, поэтому челюсть я не трогал. Её я разбил ему вчера, и если бы я сейчас по ней ударил, то вместо дуэли у меня был бы калека, а калеки долго помнят и плохо прощают. От моих ударов весь его корпус будет фиолетовым, но мне было плевать. Никто не смеет оскорблять моих.

Шаг назад — он обрадовался, что его шея больше не загружена, и попытался распрямиться, за что получил удар ногой с проносом, от которого его закрутило, и он рухнул так, словно у марионетки перерезали нитку, и он просто лёг.

Рефлекторно я шагнул вперёд для добивания. Врага надо добить, чтобы он никогда больше не встал. Закон древний как мир, но меня остановил голос наставника:

— Стоп!

Я отступил на шаг и опустил руку.

Гарет вошёл в круг, присел над Бартоном, посмотрел ему в глаза, пощупал пульс на шее и поднял руку.

— Бой окончен. Победа Доу.

Тишина продержалась секунды три. Потом кто-то в толпе квотников засвистел, кто-то захлопал, а кто-то из Фенвика выругался так громко, что Томас Рид обернулся