Так себе гладиатор - Яна Каляева

Вахид снял очки и принялся протирать их краем рукава.

— Страйк, сколько работников поддержат остановку?

— Все снага-хай. Мы не потерпим, чтобы с нами обращались как с дерьмом!

— Я спрашиваю не о народе снага-хай. Я спрашиваю о работниках седьмого причала.

— Я ответил.

— Нет. Ты произнес какие-то громкие слова. Так сколько работников?

Страйк сжал губы:

— Сто сорок.

Керим раскрыл книгу на заложенной странице.

— На седьмом причале заняты двести тринадцать работников. Снага-хай среди них сто двадцать семь.

— Ладно, сто двадцать семь, — устало согласился юный вождь. — И еще часть людей Вахида. И уруки.

— Уруки остановятся, — подтвердил Харгул.

— Все? — тут же спросил Вахид.

Харгул почесал шрам на подбородке.

— Ну, если никто не взбрыкнет и не пошлет меня-на…

— Значит, ты не знаешь, — подвел итог Вахид. — Мы собираемся начать остановку, но не знаем, сколько работников ее поддержат. Не знаем, хватит ли в кассе Юниона денег выплатить пособия их семьям. Не знаем, имеют ли подрядчики право привести сменные бригады. И не знаем, какие именно требования предъявим, кроме общего пожелания, чтобы нас уважали.

— Требование простое, — сказал Страйк. — Отменить новые расценки.

— А удержания за испорченный груз?

— Тоже отменить.

— Только для седьмого причала или для всего порта? И ночную надбавку вернуть… Нет, лучше увеличить!

— На сколько?

— Вдвое.

— Почему вдвое?

— Потому что… да потому что почему бы и нет!

Вахид надел очки.

— Вот поэтому нам нельзя объявлять требования сегодня. Ты хочешь сначала ударить кулаком по столу, а потом решить, зачем ударил.

Страйк шагнул вперед и уперся ладонями в столешницу:

— А ты хочешь сначала десять раз пересчитать пальцы, а потом заметить, что руку тебе уже отрубили.

В диспетчерской стало тихо. Даже за стеной перестали грохотать.

Вахид подвинул бумаги к середине стола.

— Завтра работники выходят на смену. Компания считает, что все идет по ее плану. В полдень мы передаем администрации официальное требование: сохранить прежние расценки и ночные надбавки, отменить удержания, выплатить задолженность за последние две недели. Даем им сутки на ответ.

— Сутки? — возмутился Страйк.

— Одни сутки, — подтвердил Вахид. — За это время мы выясняем, кто нас поддержит. Керим проверяет соглашения и считает кассу.

Кхазад чуть наклонил голову.

— Уже проверил. Если делать полные выплаты, денег хватит на девятнадцать дней. Если половинные — тридцать восемь. Это если рассчитывать только на седьмой причал.

Страйк посмотрел на него с недоверием:

— Когда ты успел все посчитать?

— Пока ты драматически ходил от окна к двери.

Страйк медленно отстранился от стола.

— Значит, ты тоже за остановку?

— Я за то, чтобы дверь открывалась, когда мы на нее давим, — сказал Керим. — А не за то, чтобы с разбега биться о стену.

Страйк обозревал обшарпанные стены диспетчерской так, словно был великим королем древности и бросал взор на поле битвы, о которой аэды будут петь веками.

— Сутки, — проговорил он. — И если они откажутся, мы останавливаем причалы. Без новых переговоров.

— Если откажутся выполнить требования — да, — сказал Вахид.

Страйк посмотрел на него исподлобья. Желваки на его лице напряглись, но он удержался от спора.

— Мы дадим им сутки, — сказал вождь снага-хай. — Не больше.

Последнее слово осталось за ним, так что это выглядело его решением.

Я добралась до палатки на набережной, где хранился телефон для связи с Тайным Приказом, и отчиталась Тургеневу. Начальник внимательно выслушал мой доклад, а потом спросил:

— И что же ты? Какова была твоя позиция в этой дискуссии?

Я пожала плечами и лишь потом вспомнила, что мы разговариваем по телефону, без видеосвязи.

— Да какая у меня может быть позиция? Я же не работаю в этом порту. Это их дело, их жизнь. Пусть сами принимают решения — им же потом отвечать.

— Гая, это неправильный ответ, — строго сказал Тургенев. — Твоя работа — действовать в интересах Государства Российского. Этим интересам соответствует дестабилизация обстановки в порту Касабланки. Ты должна была поддержать, а при необходимости и инициировать наиболее радикальные действия. Этот юный вождь снага — твой выигрышный билет.

— Но это же их порт, их жизнь, — растерянно повторила я. — Какое я вообще имею право влиять на их решения?

— Такое, что за тобой стоят источники финансирования, — раздраженно ответил Тургенев. — Да, технически их обеспечивают агенты другого профиля, но за ситуацией в порту наблюдаешь ты. Эти деятели должны понимать: будет пополняться касса Юниона или нет, зависит исключительно от тебя. У тебя есть рычаг, и ты обязана его использовать.

Я открыла рот, собираясь сказать, что не вправе так поступать, но тут же закрыла. Тургеневу нет дела до всего, что я могу ему сказать. Сам он находился сейчас где-то в России, в безопасной, полностью контролируемой среде, где профсоюзы надежно встроены в систему сдержек и противовесов, работающую на сохранение стабильности и всеобщего процветания. Что ему до всех этих снага, кхазадов, уруков и людей, работающих в далеком порту Касабланки? Что вообще всему миру до Африки с ее бесконечными бедствиями, голодом и нищетой?

— На кону большие деньги, — продолжал давить Тургенев. — Важные для Государства торговые и политические сделки, влияние на порт Касабланки. Это инструмент давления на всех наших уважаемых союзников.

Я подумала, что будь Тургенев снага, он сказал бы «уважаемых врот союзников». Впрочем, он передал интонацией нечто подобное.

— А что касается лично тебя, Гая… Ты же знаешь — я на твоей стороне. Я сделал все, чтобы история с неявкой на последнее испытание в школе никак тебе не повредила. Теперь от твоих успехов в этом задании зависит твое помилование. Ты должна это понимать.

— Я понимаю, — механическим голосом ответила