(не) Просто безбашенный - Максим Арх

— Егоркин!.. — Лежавший на лавке двуколки политрук выкрикнул фамилию и замолчал. Колесо наехало на корень, двуколку тряхнуло, он вздрогнул и, набрав воздуха, продолжил:

— Тонин!.. Лукин!..

Отзываться было некому: тяжело раненный Таранов в бреду делал перекличку мёртвым.

Ковалёв, шагавший рядом, придержал коляску здоровой рукой за борт и негромко сказал:

— Здесь мы, товарищ политрук. Все здесь.

Тот тяжело вздохнул и затих.

От места, где остались лежать фуражиры, Дацкевич сразу увёл нас в лес и дальше вёл просеками, держась от дороги подальше. Стояла жара, и мухи, привязавшиеся к нам у обоза, не отставали.

Больше всех от них доставалось Бабкину. Пузыри на обожжённой кисти за ночь полопались, кожа мокла, и насекомые липли к ней, как к мёду.

Больную руку Матвей нёс на весу перед собой и постоянно морщился от боли.

— Шашлык подгорел, — пояснил он, перехватив мой взгляд. — Вот они на запах и летят.

— Шутка за двести, — хмыкнул я, а потом добавил неунывающему бойцу: — Молодец! Так и надо держаться!

Зубров шёл за двуколкой на палке. Бинт на бедре лейтенанта промок насквозь. Маша дважды предлагала ему сесть на край, и оба раза он мотал головой: места в двуколке было мало, там уже лежали Таранов и Сидоренко, а на полу у них в ногах, стуча зубами, полусидел совсем побледневший Терентий.

Ближе к полудню просеки вывели нас к березняку, и Дацкевич остановил отряд: дальше лес кончался. За полем, в полутора километрах, лежало Мохово. Краем поля к деревне тянулся узкий перелесок — двоим по нему пройти можно, но отряду с двуколкой там незамеченным точно не пробраться.

Двуколку завели в кусты, Таранова сняли и уложили на носилках в тень.

Маша первым делом усадила Сидоренко на пень и размотала ему повязку. Рука у Петра распухла от локтя до плеча, кожа лоснилась, а от раны к подмышке тянулась красная полоса шириной в палец.

Она долго смотрела на неё. Потом достала пузырёк, в котором йода оставалось на донышке, обмакнула в него травинку и аккуратно обвела по коже край красноты.

— Это зачем? — спросил Пётр, разглядывая бурую черту.

— Чтобы видеть, куда ползёт, — ответила она, не поднимая головы. — Зараза у тебя по руке вверх идёт. Выйдет краснота за черту — значит, дальше пошла.

— А не выйдет?

— Значит, держишься, и организм твой сопротивляется.

Раненый боец невесело кивнул.

«Дельно, — отметил я про себя. — На глаз не углядишь, растёт краснота или стоит на месте. А черта не соврёт. В той жизни так же делали, только маркером».

Из-за того что свежего бинта не было, пришлось довольствоваться тем, что есть. И Маша намотала красноармейцу обратно тот же, старый, после чего подошла к Зуброву.

— Товарищ лейтенант, — тихо сказала она, но так как я находился неподалёку, то слышал каждое слово. — У Сидоренко заражение по руке пошло, у политрука жар не спадает. Бинтами тут не поможешь, а до завтра ждать нельзя. Иначе, я боюсь… — она запнулась, вероятно подбирая слова, а потом добавила: — мы их потеряем…

Я покосился в сторону разделяющей нас ели и через её ветки увидел, как командир посмотрел на носилки, где Таранов снова негромко звал кого-то по фамилии.

— Ясно, — сказал он и окликнул егеря и меня: — Дацкевич, Безбашев, подойдите, пожалуйста, ко мне.

Мы подошли и присели рядом.

— До Мохово дошли, теперь надо в лазарет попасть, — сказал лейтенант и посмотрел на егеря: — Рассказывай, Игнат Степанович, что за деревня. Ты ж там бывал.

— Так чего рассказывать? Я на месте показать могу, — ответил тот и посмотрел на меня. — Тоже пойду.

Я покачал головой:

— Нет. Ты нужен отряду. Тебе нельзя рисковать. Вдруг что случится? Без тебя у людей не будет шанса вообще. Так что просто расскажи, что там и как, а ещё лучше нарисуй.

Тот чуть поморщился, но потом, не став спорить, подобрал прутик и стал чертить на земле, при этом рассказывая:

— Деревня маленькая. Из подходящих под лазарет зданий, только школа. Она с этого краю, первая от поля. Её узнаешь легко — она и большая, и крыша железная. Позади неё сад — яблони. К задней стене дровяник пристроен. — Прутик сдвинулся вбок. — А тут кладбище, на бугре. Сирень там густая, если что, с головой укроет. Кстати, запомни, где находится, — хорошее место для наблюдения. С бугра весь школьный двор видать как на ладони.

— Что скажешь? — спросил меня лейтенант. — Вечером с парой бойцов сможешь разведать и посмотреть, есть ли там что-то из медикаментов?

— Смогу. Только не вечером, а сейчас, — сказал я и пояснил: — Фуражиров, которых мы постреляли, там, небось, к обеду ждут. И когда не дождутся — пошлют искать. А значит, идти надо, пока их не хватились.

— Хорошо. Давай сейчас. Кого возьмёшь?

— Один схожу.

— Нет. Один не пойдёшь.

— Товарищ лейтенант, разрешите, я с ним. — Сидевший рядом Кузьма встал, но тут же согнулся и закашлялся, прижав ладонь к боку.

— Ты дохаешь на весь лес, — сказал я, а потом добавил: — Товарищ ефрейтор.

— Тогда разрешите мне, — подал голос Полозов. — Я по-немецки читаю.

— У тебя очки. Без них, ты толком ничего не видишь, я ж помню, как ты слепой по земле возле сарая ползал. А с ними — блеснут они на солнце и, вся немчура в тот же миг к нам гурьбой завалится, — отшил я очередного добровольца.

— Я сказал: один не пойдёшь, — повторил Зубров и оглядел бойцов. — Гринькович, пойдёте с Безбашевым?

Семён Романович поднялся и кивнул:

— Раз нужно, пойду.

— А я? — возмутился стоявший в стороне Тяпушкин. — Я тоже хочу. Чего мне тут сидеть?

— А ты у нас трофейная команда, — напомнил лейтенант. — Вот и командуй трофеями.

Слава с досадой крякнул и попросил меня:

— Ванька, скажи своё слово — не молчи.

Я пожал плечами:

— Слав, раз тебе сказали трофеями командовать, значит, командуй.

— Эх ты, а ещё друг называется, — наигранно насупился тот, а потом добавил: — Если рядом со школой или со складом каким будешь проходить, то тетрадку и карандаш захвати — не мне нужно, а для записи экспроприированного имущества. А то писать не в чем да и нечем толком — один огрызок остался.

Пообещав, что сделаю всё, что в моих силах, стал собираться. А точнее, разоружаться.

Пустой МП-40 оставил на двуколке, взял только карабин с двумя десятками патронов, пистолет и нож.

Гринькович просто проверил свой подсумок — он был готов к выходу.

Маша стояла у носилок и, видя, что мы