Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Он знал, куда они едут. Вся рота знала, потому что Колька про Митяя рассказывал, не всё, но рассказывал: про куклу, про домкрат, про «Андреич».
Колька сел за руль, Лукич сел справа и поставил вещмешок в ноги. Студер свернул с шоссе на просёлок, мимо столба. Колька посмотрел в зеркало: фанерка качнулась, от ветра или от студера, и снова повисла.
— Девять вёрст, — сказал Лукич.
— Девять.
— Два года, — сказал Лукич. — Ехали девять вёрст два года.
— Крюком, — сказал Колька.
Ельник стоял стеной. Дорогу никто не чинил, и на ней были колеи, корни, лужи, не просохшие с весны, а студер шёл по ним, не замечая. Дуська бы тут села, и Захар бы тут сел. Колька думал об этом и не обижался. Сегодня не обижался.
Через версту в ельнике стоял немецкий грузовик, без колёс, на брюхе, с мхом на крыше кабины, а из кузова росла берёзка, тонкая, в палец.
— Ихний, — сказал Лукич.
— Ихний.
— Бросили.
— Бросили. В марте. Когда уходили.
— Быстро растёт, — сказал Лукич, глядя на берёзку. — Полгода. А уже с палец.
Помолчали. Студер полз, и ветки били по стеклу.
— Батя, — сказал Лукич. — Он какой был? Митяй твой.
Колька подумал. Лукич Митяя не знал: Колька пригнал Дуську к Бельскому, к Лукичу, уже один, когда Митяя уже не было. Был крест в Семлёве, была Митяева сумка и был Митяев трос, который Лукич никому не давал, только подержать.
— Толстый, — сказал Колька. — Усатый. Крестился на каждой кочке. Сало давал всем. Говорил, что заговорённый. Три войны. Спорил со мной.
— Про что спорил?
— Про карбюратор. Жиклёр или поплавок. Неделю спорили.
— Кто прав был?
— Я.
— А он?
— А он знал, что я прав. Сразу. — Колька помолчал. — Перед самым концом сказал. Поговорить, говорит, хотел. Одни, говорит, дети кругом.
Лукич подумал и кивнул, как будто понял про Митяя всё.
— А домкрат, — сказал он. — Немецкий. Это ж он обещал?
— Он.
— Смеялся?
— Хохотал. Баба Груша из-за бани пальцем грозила.
— Домкрат, — задумчиво сказал Лукич. — Девкам куклы, а тебе домкрат. Хороший был мужик. Правильный. — Он помолчал. — А Паше что скажешь?
Колька не ответил и молча вёл машину.
— Он велел — не мучился, — сказал Колька наконец. — Даже если мучился. Велел — сразу.
— А было не сразу.
— Не сразу.
Лукич смотрел вперёд, на колеи.
— Врать будешь? — спросил он.
— Буду.
— Ну и правильно, — сказал Лукич. — Это не враньё, Батя. Это по-людски. Враньё — это когда себе. А когда для неё — это по-людски. Это не на учёте.
Ельник поредел, и впереди посветлело.
Сорокина не было.
Колька понял это раньше, чем выехал из леса, по запаху. Пахло гарью, старой, весенней, пролежавшей под дождями всё лето. Так пахли деревни под Можайском в сорок втором.
Лес кончился, и началось поле, непаханое, заросшее лебедой в рост человека и розовым иван-чаем. Иван-чай всегда первым растёт на пожарищах: Андрей это знал, а Колька видел.
За полем стояли трубы. Печные, белёные когда-то, а теперь серые, они стояли рядом, вдоль бывшей улицы: одна, вторая, пятая, двенадцатая. Колька считал, не хотел считать и всё равно считал. Двадцать три трубы. Между ними росли крапива, лебеда, иван-чай, торчали обгорелые вётлы, и стоял колодезный журавль, целый, один на всю деревню.
У журавля сидела на бревне старуха и смотрела на студер. Колька остановил и вылез, Лукич вылез тоже.
— Здравствуй, бабушка.
Старуха не ответила, только перевела глаза на студер, на звезду на дверце.
— Наши, — сказала она. Не спросила, а сказала.
— Наши.
— Опоздали, — сказала старуха. — В марте надо было. В марте они жгли. Три дня жгли. Мы в лесу сидели. Смотрели. — Она помолчала. — Сначала Зуевых. Потом Кругловых. Потом всё.
— Прохоровы тут живут? — спросил Колька.
Старуха подняла на него глаза и долго не отводила, как баба Груша, как все они, эти старухи у колодцев, у плетней, у печных труб, которые знали больше, чем говорили.
— Тут живут, — сказала она. — Где жить-то. Вон. Третья труба от края. Землянка там. В огороде.
Колька пошёл, а Лукич пошёл за ним, на шаг сзади, с вещмешком.
Третья труба от края была как все, серая, в копоти. Печь под ней наполовину развалилась, на шестке стоял пустой ржавый чугунок, а вокруг росла лебеда.
За трубой был огород, и картофельная ботва там стояла зелёная, высокая, ухоженная, единственное ухоженное на всю улицу.
А за картошкой, у края, где начинался бывший сад, из земли торчала низкая крыша из жердей, покрытая дёрном, с трубой из ведра без дна. Землянка.
У землянки женщина рубила топором хворост, стоя к ним спиной. Худая, в тёмном платке и в тёмном платье, которое было ей велико и висело на ней.
Колька остановился. Женщина услышала, выпрямилась и обернулась, с топором в руке.
Колька видел её на фотографии: полную, строгую, в тёмном платье, на стуле, с руками на коленях. Платье было то же, Колька узнал воротник. А лицо было другое, худое, тёмное, и только глаза остались те же, строгие.
Она смотрела на Кольку, на погоны, на медаль, на Звезду, на лицо, и топор не опускала.
— Кого ищешь, сержант? — спросила она.
— Прасковью Никитичну. Прохорову.
— Я.
Колька стоял, и всё, что он думал сказать, два года думал, по дороге думал, девять вёрст думал, — всё ушло. Слов не было, был только топор у неё в руке.
— Я с Дмитрием Ильичом ездил, — сказал он. — В сорок первом. Шофёром.
Топор медленно опустился, лезвием в землю.
Прасковья Никитична стояла, не дыша, и Колька видел, как она ждёт, что он скажет «ранен», скажет «в плену», скажет «пропал». Пропал — это ещё не всё. Пропал — значит, может.
— Похоронка была, — сказала она сама, ровно. — В сорок первом. В сентябре. Ещё до немцев дошла. Последняя почта была.
— Я хоронил, — сказал Колька.
Она кивнула, один раз. Потом спросила: Митяй говорил, что она спросит, и она спросила.
— Как?
Колька смотрел на неё, и в голове у него стояло Митяево: «Скажи, не