Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Кравчук бросил самокрутку и стоял, вытирая усы и глаза.
Синицын стоял у теплушки и держал руку у пилотки, отдавая честь небу, хотя никто ему этого не велел.
— Семь. Восемь.
Учёт не встал, только поднял голову, посмотрел на вспышки, пожевал и опустил голову обратно. Учёт видел Сталинград, и вспышками его было не удивить.
Стёпка сидел на краю теплушки, не кричал и не махал, а смотрел. Ключ он сжимал в кулаке, Колька видел.
— Батя, — сказал Стёпка между залпами, не оборачиваясь. — А по Сталинграду салютовали?
— Нет, — подумав, сказал Колька. — Тогда ещё не умели.
— А нам? — спросил Стёпка, помолчав.
Ответил Лукич, с котла, не переставая загибать пальцы.
— Нам тишиной салютовали, Степан, — сказал он. — Второго февраля. Помнишь? Утром. Тихо стало. Совсем. Первый раз за полгода. Вот это нам и был салют.
— Помню, — подумав, сказал Стёпка.
— Вот, — сказал Лукич. — Он тише был. Но наш.
— Одиннадцать.
Пальцы на одной руке давно кончились, Лукич перешёл на вторую и загнул ещё.
— Двенадцать.
Небо вспыхнуло в последний раз и погасло. Раскат прокатился над городом, ушёл на восток и затих.
Стало тихо, совсем, как второго февраля.
Лукич сидел на котле и смотрел на свои руки: обе были сжаты в кулаки, и два пальца снова разогнуты.
— Двенадцать, — сказал он. — Сосчитал. — Он помолчал. — Это на учёт, Батя. Это я запишу. Сам. Хоть и писать не умею.
— А куда запишешь?
— Сюда. — Лукич постучал пальцем по лбу. — Тут у меня всё. Можайск. Пуговица. Персия. Теперь вот это.
Он тяжело, на правую ногу, слез с котла.
— Рудаков под Орлом был? — спросил он.
— Должен был.
— Значит, и за Рудакова, — решил Лукич. — Его наш Батя довёз. До Днепра. Ему положено.
Утром эшелон пошёл на запад.
Кунцево, Голицыно, Кубинка. Колька узнавал названия: не помнил, а именно узнавал, как запах полыни, потому что тело ездило тут в сорок первом, туда, потом обратно, потом снова туда.
Можайск прошли на рассвете, без остановки. Собор стоял на горе, белый, над пожарищем, а на площади, в окне аптеки, горел свет.
Лукич стоял рядом. Он сунул руку за пазуху, туда, где пуговица, подержал её там и вынул пустой.
— Дальше лежат, — сказал он.
Эшелон шёл на запад вдоль Минского шоссе, вдоль той самой дороги, по которой уходили тогда. Шоссе, серое и пустое, мелькало за деревьями, и столбы вдоль него стояли новые, поставленные заново.
Колька сидел у колеса студера и смотрел вперёд. Студер стоял у него за спиной, ободранный снизу, с пшеничными колосьями в решётке. Колосья Колька не вынимал.
Следующая станция была Гжатск.
Глава 8
Гжатск был чёрный.
Не весь, конечно: местами он был серый, местами рыжий от битого кирпича. Немцы уходили отсюда в марте, уходили не торопясь, аккуратно, дом за домом, улица за улицей. Что не сожгли, то взорвали, а что не взорвали, разобрали на блиндажи. Полгода прошло, а пахло всё равно.
Эшелон разгружали с аппарели, нормально, с досками и с колодками. Колька ставил машины на землю, одну за другой, и думал не про машины. Рота видела, что не про машины, и никто ничего не говорил.
Дальше пошли своим ходом, на запад. Седьмого началось, и туда, под Ельню и под Спас-Деменск, шло всё, что могло ехать. Роте велели к ночи быть в лесу за Вязьмой, а там скажут.
За городом колонна встала в пробку: впереди был мост, и мост чинили. Сапёры стучали топорами, а колонна стояла час, потом второй.
Колька стоял у своего студера и смотрел на просёлок, который уходил от шоссе налево, в лес. Лес был старый, тёмный ельник, и с краю у просёлка стоял столб.
Колька узнал столб раньше, чем увидел, что на нём.
На столбе висела фанерка, покосившаяся, на одном гвозде, серая, выцветшая за два лета и две зимы. Буквы химическим карандашом почти сошли. Почти: если знать, что там написано, то видно.
«Сорокино 9 км».
Колька стоял и смотрел. Девятое октября сорок первого, Дуська без стекла, одна пустая рама, Бельский рядом, и женщина с тачкой, которая сказала, что в Сорокине немцы, со вчерашнего. Колька тогда включил первую и поехал мимо.
А фанерка так и висела. Немцы её не сняли, то ли не заметили, то ли им было всё равно, и она висела два года и ждала.
Лукич подошёл и встал рядом. Посмотрел на фанерку и прочитал её медленно, по слогам, шевеля губами.
— Это то? — спросил он.
— То.
Лукич ничего не сказал и пошёл к Синицыну.
Синицын сидел с картой на подножке своего студера. Лукич наклонился к нему и тихо сказал что-то. Синицын поднял голову, посмотрел на Кольку, на просёлок, на фанерку и покраснел, а потом встал и подошёл.
— Бирюков, — сказал он. — Колонна до вечера будет стоять. Мост. Сапёры сказали — до вечера.
— Так точно.
— У нас… — Синицын посмотрел в карту, не в ту сторону, и перевернул её. — У нас запчастей не хватает. Тяга раздатки. У вас же погнута была. Под Воронежем.
— Выпрямил.
— Выпрямили, — согласился Синицын. — Но запасную надо. Мало ли. Вот вы и съездите. Со старшиной. Поищите. В деревнях. Тут немцы стояли. Могли бросить.
Колька смотрел на него, а Синицын смотрел в карту и был красный до ушей.
— Тяги раздатки студера, — сказал Колька, — немцы в деревнях не бросают, товарищ техник-лейтенант. У немцев студеров нет.
— Я тут новенький, — сказал Синицын и не поднял глаз от карты. — Я про немцев ещё не всё знаю. — Он помолчал. — К вечеру чтоб были. Четыре часа.
Он сложил карту и пошёл к своему студеру, но на полдороге обернулся.
— Как на Тракторный, — сказал он. — Помните? Я вам тогда сказал, что не знаю, что я тут. — Он подумал. — Теперь знаю. Немножко.
Синицын ушёл, а Лукич уже стоял у Колькиного студера с вещмешком, тяжёлым. Колька не видел, когда он его собрал: наверное, ещё в эшелоне, а может, ещё в Москве.
— Стёпка, — сказал Колька. — Ты тут. С Учётом.
Стёпка стоял у кухни и хотел что-то сказать, но посмотрел на