Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Митя тоже всё считал, — сказала она. — Гайки. Болты. В сарае. По банкам. А что я ему говорю — не считал. — Она помолчала. — Двадцать пять лет.
Больше они ничего друг другу не сказали.
Уезжали в пятом часу. Колька вымыл руки у колодца, а старуха на бревне смотрела, как он моет, и ничего не говорила. Потом сказала:
— Картошку ей выкопали?
— Выкопали.
— Вот, — сказала старуха. — Вот это наши.
Прасковья Никитична вынесла Митяеву сумку и протянула Кольке.
— Возьми, — сказала она.
— Это его.
— Его, — согласилась она. — А ездить тебе. Мне сумка шофёрская на что? Картошку носить? — Она подержала сумку. — Он бы так сказал. Он бы сказал: Андреичу отдай. Шофёру без сумки нельзя.
Колька взял. Сумка была совсем пустая, ни письма, ни кисета. Колька повесил её на плечо: лёгкая, легче, чем была.
— Где он лежит? — спросила Прасковья Никитична.
— В Семлёве. За баней. На пригорке. Там баба Груша. Она присматривает. Крест из доски. Я сам резал. «Прохоров Д. И. Шофёр».
— Из какой доски?
— С машины. С моей. С заднего борта.
— Это правильно, — сказала Прасковья Никитична, подумав. — Он бы так хотел. С машины.
— Мы через Семлёво пойдём, — сказал Колька. — Скоро. На этой неделе.
— Знаешь?
— Знаю.
Она посмотрела на него так, как смотрел Митяй, когда говорил: «Уверенно говоришь».
Потом она ушла в землянку и вернулась с платком, чистым, белым, может быть, последним. Развернула его на ладони, пошла в огород, наклонилась и взяла горсть земли из борозды, из той, которую сама копала, чёрной и сырой. Положила землю в платок и завязала узлом.
— Отвези, — сказала она. — Положи ему. Пусть своей земли.
Колька взял платок, тяжёлый и тёплый.
— Положу.
— И скажи ему…
Она замолчала и постояла, а Колька ждал.
— Ничего не говори, — сказала она. — Он и так знает. Положи и всё.
Колька убрал платок в сумку, в Митяеву, и сумка стала тяжелее. Чуть-чуть.
Манечка стояла у студера и разглядывала его снизу: колёса, а их было шесть, высокую кабину, звезду на дверце.
— Папка на таком ездил? — спросила она.
— Нет. Папка на полуторке ездил. Поменьше. Эта американская.
— А можно посидеть?
Колька обернулся к Прасковье Никитичне. Та ничего не сказала, но и не запретила.
Колька открыл дверцу и подсадил Манечку. Она залезла и села за руль, большой, чёрный, который еле обхватила, а ноги у неё до педалей не доставали и висели.
Она взялась за руль двумя руками и посмотрела вперёд через стекло: на трубы, на журавль, на лебеду.
— А это что? — Она показала на кнопку в центре руля.
— Сигнал.
— Можно?
— Можно.
Манечка нажала, и студер заревел на всё Сорокино, на все двадцать три трубы, густо, басом, с хрипом, как пароход в Баку, как Учёт.
Старуха у колодца подпрыгнула на бревне и выронила кружку, с вётлы сорвалась ворона, Нюрка выронила корзину.
Манечка испугалась, отдёрнула руку и посмотрела на Кольку.
И засмеялась.
Коротко, тонко, как будто сама этого не ждала, как будто смех вылетел из неё сам, как птичка из фотографического ящика, которая тогда не вылетела. Засмеялась и зажала рот ладонью.
Прасковья Никитична стояла у землянки, и Колька видел её лицо. Она не двигалась и долго смотрела на кабину, на дочь за рулём. Потом быстро отвернулась, ушла в землянку и не выходила, пока Манечку не сняли.
Лукич надел гимнастёрку, застегнулся, подпоясался, взял вещмешок и полез в кабину, справа. Колька завёл.
Манечка стояла у трубы, третьей от края, и Нюрка рядом с ней. Прасковья Никитична вышла и встала у землянки, прямо, сложив руки, строгая, как на фотографии, только без стула.
Студер тронулся, и Колька смотрел в зеркало. Манечка подняла руку и помахала. Она стояла среди лебеды, среди чёрных труб, худая, босая, в платье из мешковины, и махала.
Колька смотрел в зеркало, пока было видно, пока не кончилось поле и не начался лес. Потом лес её закрыл.
Ехали молча. Студер ровно шёл по просёлку, по сторонам стоял тёмный ельник, и низкое солнце лежало полосами между стволами.
Колька положил руку на нагрудный карман. Карман стал легче, он чувствовал это рукой: там, на дне, где лежал плоский свёрток в клеёнке, теперь не было ничего. Письма, листы Бельского, гармошка остались, а на дне было пусто.
Легче. А ехать было тяжелее, и Колька не знал почему. Студер шёл так же, дорога была та же, а руки на руле были тяжёлые, как будто он вёз что-то большее, чем привёз.
Лукич сидел справа, держал на коленях вещмешок и смотрел в окно.
— Батя, — сказал он через полчаса.
— Ну.
— Кукла — это на мне.
Колька посмотрел на него.
— Это мой долг.
— Твой, — согласился Лукич. — А на учёт ставлю я. Ты забудешь. Ты на машины смотришь. А я на учёт. — Он помолчал. — Кукла. Немецкая. С закрывающимися. Говорит «мама». Одна. Записал.
— Куда записал?
Лукич постучал пальцем по лбу, как на Окружной.
— Сюда, — сказал он. — Рядом с салютом.
Помолчали.
— Холостой, говоришь, — сказал Колька.
Лукич не ответил и долго смотрел в окно.
— Строгая, — сказал он наконец. — Как Агафья. Только Агафья пишет. А эта копает.
И больше ничего не сказал до самого шоссе.
У столба Колька притормозил. Фанерка висела на одном гвозде, и «Сорокино 9 км» было еле видно.
Колька вылез, подошёл и поправил фанерку. Достал из кармана гвоздь — откуда у него гвоздь, он и сам не знал, Лукичев, наверное, из какого-нибудь ящика — и прибил второй угол рукояткой Дуськиной ручки, как молотком. Фанерка повисла ровно.
— Зачем? — спросил Лукич из кабины.
— Чтоб видно было, — сказал Колька. — Мало ли. Кто ещё поедет.
Он сел за руль. Мост уже починили, и колонна уходила, последние машины. Синицын стоял у своего студера и смотрел на просёлок, а когда увидел их, махнул и сел в кабину. Колька пристроился в хвост.
— Тягу нашли? — крикнул Синицын, высунувшись на ходу, красный.
— Нет, товарищ техник-лейтенант, — крикнул Колька. — Не нашли!
— Ну и ладно, — крикнул Синицын.