Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Лукич подошёл, встал рядом и достал из вещмешка флягу.
Флягу Колька узнал. Это была Митяева, мятая, алюминиевая, в суконном чехле, прожжённом с одного бока. Лукич забрал её у Кольки ещё зимой, под Можайском, сказал, что на учёт, и с тех пор она жила у Лукича. Каждый раз, когда Кольке было надо, она оказывалась у Лукича в руке, и каждый раз полная, а чем — Лукич не говорил.
Лукич протянул флягу, но не Кольке, а мимо Кольки, к кресту. Потом спохватился и отдал Кольке.
— Ты, — сказал он. — Это твой. Я его не знал.
Колька взял флягу, наклонился и поднял с холмика кружку. Вытряхнул из неё дождевую воду и сухой берёзовый лист, отвинтил крышку и налил немного, на палец.
Пахло не сивухой и не травами, а чем-то чужим, южным, виноградным и крепким.
— Это чего? — спросил он.
— Чача, — сказал Лукич. — Тифлисская. Не на учёте.
Колька поставил кружку на холмик, рядом с хлебом.
— Не то лекарство, Митяй, — сказал он. — Твоего нету. Ну уж какое есть. Грузинское.
Баба Груша посмотрела на кружку, потом на Кольку и ничего не сказала.
Колька постоял, а потом заговорил так, как докладывают: коротко, по пунктам, как он докладывал Бельскому, когда пригонял колонну, — сколько машин, сколько груза, сколько в ремонте.
— Был у Паши, — сказал он. — Сказал.
Стало тихо, только шумели берёзы да на станции ухнул паровоз.
— Не мучился, сказал. Сразу. — Колька помолчал. — Она поняла, что ты велел. Не поверила. А согласилась. Сказала: пусть так и будет. Строгая. Как ты говорил.
Он ещё помолчал.
— Кисет отдал. Письмо её отдал. Фотокарточку отдал. Она за пазухой теперь. С твоим письмом. Одно письмо ты ей написал, Митяй. Одно. За всю войну. Она его носила, когда их жгли. Не сгорело.
Лукич рядом шумно втянул воздух носом.
— Картошку выкопали. Лукич копал. Это наш старшина. Ты не знаешь. Хороший. — Колька подумал. — Нюрка плачет. Зина в Гжатске, кирпич разбирает. Маня… — Он остановился.
— Маня засмеялась, — сказал он. — На сигнал. Я ей дал посигналить. С марта не смеялась. А тут засмеялась.
Над холмиком по-прежнему шумели берёзы.
— Кукла за мной. Я помню.
Всё, больше докладывать было нечего. Нет, было.
Колька снял с плеча Митяеву сумку, развязал её и достал белый платок, завязанный тяжёлым узелком. Развязал узел. В платке была земля, чёрная, уже сухая, сорокинская, из той самой борозды, что копала Паша. Баба Груша смотрела.
— Это чего? — спросила она.
— Из дому. Из Сорокина. Жена прислала. — Колька подумал, как сказать. — Сказала: пусть своей земли.
Баба Груша ничего не сказала, только перекрестилась, быстро, мелко, три раза.
Колька присел у холмика и разровнял ладонью землю на макушке. Высыпал из платка горсть, немного, чёрное на зелёном дёрне. Разровнял и вдавил ладонью, чтоб ветром не сдуло, чтоб дождём не смыло, чтоб вошла.
Потом сложил платок, пустой, белый, только в складках осталось чёрное, сунул его в сумку и встал.
Лукич стоял рядом. Колька краем глаза видел, как у Лукича дёрнулась и поднялась правая рука, к плечу, ко лбу.
И не пошла.
Лукич опустил руку и сунул её за пазуху, туда, где пуговица.
— Ну вот, — сказал Лукич хрипло. — Ну вот, Прохоров. Своя земля. Это по-людски.
Он помолчал и сказал уже кресту:
— Я тебя не знал. А ведро твоё знаю. Со снегом. Он всю зиму ставил. Каждое утро. Я и сейчас ставлю. Если снег. Так что ты тут не один. Ты у нас на учёте.
Баба Груша смотрела на Лукича долго, так же, как на Кольку, как смотрят эти старухи.
— Это кто ж такой? — спросила она у Кольки.
— Старшина. Шмаков.
— Круглый какой, — сказала баба Груша. — Чем вас там кормят.
— Он сам кормит, — сказал Колька. — Всех.
— А, — сказала баба Груша, будто всё поняла. — Ну тогда ладно.
Она взяла с холмика кружку с чачей, понюхала и сморщилась.
— Это ж чего за гадость?
— Грузинская.
— Тьфу, — сказала баба Груша и поставила кружку обратно, бережно. — Ну, ему виднее. Он всё пил.
Колька вдруг засмеялся, коротко, как Манечка, и сам этого не ждал. Баба Груша посмотрела на него и тоже засмеялась, одним беззубым ртом.
— Пошли, — сказала она. — Пошли, накормлю. Есть нечего, а накормлю. И этого своего бери. Круглого. Пусть посмотрит, как люди без учёта живут.
Они пошли вниз, к бане, и у берёз Колька оглянулся.
Крест стоял, на холмике стояла кружка, на дощечке лежали два куска хлеба, и чернело на зелёном пятно земли.
Два куска.
Колька так и не спросил.
Дожди пошли двадцать третьего.
Сначала думали, что на день, потом — что на два, потом перестали думать. Лило сверху, сбоку и снизу, от земли, которая уже не брала воду и отдавала её обратно. Дорога на Ельню стала не грязью, а рекой, бурой, густой, с пузырями.
Студеры шли. Колька вёл свой и слушал, как он идёт: все шесть колёс, передний мост и два задних, и ни одно не отдыхало, каждое тянуло само. Колька чувствовал это руками, через руль, через раму, как будто под ним была не машина, а три лошади в одной упряжке, и все три тянут.
Полуторки десятками стояли по обочинам, стояли ЗИСы, стояли трактора, а студеры шли.
— Американский, — сказал Петька Сазонов на привале, без зависти, с уважением. — Его, наверное, для такого и делали. Для нашей грязи.
— Его для Африки делали, — сказал Сидоренко. — Для песка. Мне в Тегеране говорили.
— Ну и где та Африка. А грязь вот она.
Двадцать седьмого вечером рота вышла к пойме.
Речка была маленькая, названия её Колька не знал, и в обычное время её, наверное, курица переходила. Сейчас она разлилась на полверсты, серая, плоская, с кустами, торчащими из воды. По пойме шла сапёрная гать из брёвен и хвороста, и половина брёвен уже ушла под воду.
На той стороне поднимался рыжий глиняный склон, а наверху стояла высотка с соснами.
А на гати, у подножия склона, стояли пушки.
Это были гаубицы, сто двадцать два миллиметра, четыре штуки. Две стояли на гати: сошли