Воин Разлома - Ян Ли

— Хреново? — Гесс шел с другой стороны телеги.

— Терпимо.

— Врешь.

— Ну вру.

Он кивнул, как будто получил ровно тот ответ, которого ждал, и больше не спрашивал.

Собеседник у меня нашелся ближе к вечеру. Звали его Рябой, во всяком случае, все его так звали, и оснований для этого на его физиономии было в избытке. В родном средневековье можно было бы подумать, что чувак переболел оспой, но здесь, с чудесами медицины и явно не последний человек в этом дурдоме… Скорее всего, какая-то особо забористая магическая дрянь его так покоцала. Был он из баронских гвардейцев, из тех пятерых, что дожили до конца этого маленького приключения. Лет сорока, с проседью в бороде, с латами, на которых заплат было больше, чем целого металла, и с лошадью, которую он берег больше, чем себя. Он спешился, пошел рядом с телегой, ведя коня в поводу, и минут пять просто молчал.

— Ты, значит, сенсор.

— Значит, сенсор.

— Ну и дурак.

Я подождал уточнения — кто именно дурак. Уточнения не последовало, Рябой посчитал, что и так понятно. Потом, впрочем, смягчился.

— Ты не подумай, я не со зла. Просто у нас сенсоры… — он поискал слово, — не задерживаются. Барон их любит, а Старый — нет.

— Кто?

— Старый. — Он посмотрел на меня как на убогого. — Ты про Веттин что знаешь вообще?

— Ну, есть такое, — честно сказал я. — Барон ваш… наш оттуда.

Рябой заржал. Негромко, но от души, лошадь даже дернула ухом.

— Ну, в целом верно. Значит, слушай. Веттин — это замок. На горе, над рекой, четыре башни, если что, не хуже чам в Антрее. Под замком город, тысячи две, если с посадом. Дальше деревни, дюжина, теперь вот еще три за бродом. Это — баронство. А Старый — это то, с чего баронство живет.

— Разлом, — сказал я.

— Разлом. Только не такой, как грайнорский. Тот — молодой и злой, активность где-то на алый круг… а то и гранат. А Старый — ему лет двести, двойка-малахит, и он… — Рябой поискал слово, — тихий. Не спит, нет, тварей выдает, но медленно. Раз в год, может, что-нибудь серьезное вылезет. Стоит он в Щели, это ущелье такое к югу от замка, каменное, узкое, похожее на… ну, да, именно на нее. Вокруг пятно, лиги на две. Вот в этом пятне у нас выросты и растут… не только, там и травы, и камни всякие, и вообще.

— И Разлом этот, значит, сенсоров не любит, — сказал я, потому что это было единственное, за что зацепился мой инстинкт самосохранения.

— Не любит, — согласился Рябой. — Только за прошлый год двоих я помню, что пытались с ним работать. Один даже живой остался… а мозгов у него изначально немного было. Второй поосновательнее был, вот и докопался до чего то. Хотя, — он глянул на меня, на телегу, на небо, — те были нормальные.

И ушел вперед, к своим, уводя коня, и больше в тот день ко мне не подходил. Ну да. Кто-то видел, значит, вчера. Половина лагеря видела, херли уж там. Я это понимал и раньше, но одно дело понимать, другое — услышать от человека, с которым ты, по идее, теперь в одной дружине. Ладно. Переживу… наверное.

Твари пришли перед закатом, с той стороны, откуда я их не ждал. От болот мы уже ушли, дорога шла холмами, сухими, густо поросшими какой-то жесткой серо-зеленой травой. Напали с юга. Из-за гребня, наперерез хвосту колонны, туда, где шли бывшие пленные. И не те, кого я — да и остальные ждали, вместо бесов внезапно объявились старые знакомые. Не всех выходит, перебили, часть затаилась — например, эти. Стая голов в пятнадцать, первые встреченые в этом мире твари, очень хреновая пародия на собак. Я почуял их за сотню с мелочью шагов. Сто двадцать, сука, шагов, там, где еще позавчера засек бы за полтысячи.

— Хвост! — заорал я. — Твари с юга, гончие, дюжина с лишним!

Они развернулись быстрее, чем я думал. Гвардия у Веттского была тертая, опытная. Но собаки все равно были быстрее. Стая ударила в толпу бывших пленных. Люди — безоружные, голодные, еле шедшие, — разлетелись, заорали, и первый же, кто упал, уже не встал. Я видел, как тварь с разбегу бросилась на спину бабе, шедшей с краю, и они покатились вместе. И как второй пес, не отвлекаясь на упавшую, прыгнул через нее на следующего. Они не жрали. Некогда было. Они валили, рвали и шли дальше убивать, ведомые неведомым инстинктом. Хоть и некогда было сравнивать — но разница с бесами чувствовалась, ну как между злобным гопником и… ну да, злой собакой. Я добежал, время на рефлексии закончилось. Копье — чужое, непривычно тяжелое в наконечнике — само пошло вперед, и ближняя тварь, повернувшая на меня морду, получила его в раскрытую пасть. По самое древко. Пассивка от «Удара» отработала, хоть и слабее, чем хотелось бы, — наконечник вышел через затылок, и я чуть не вывихнул плечо, выдирая его обратно. Вторая зашла слева, стелясь у самой земли, — я ушел 'Рывком'в четыре шага. Желудок даже не дернулся, а вот паутина — еще как, потому что в ней после этого рывка осталось… ну, на еще один. Максимум. Барон стоял в стороне на своей зверюге и смотрел. Свои силы на такую мелочь он тратить не стал. Экономный… интересно, что у него с предками по женской линии.

Через две минуты все закончилось. Одиннадцать дохлых собак. Семь погрызенных людей. Вот с ними и вышло… то самое.

— Порченые, — сказал Хродд, пройдя вдоль лежащих. Он даже не наклонялся, ему хватало взгляда. — Все семеро.

Я знал, что это значит. Мне это объяснил еще в мой первый день, у Бочарного, Кривой. Опять же, к вопросу о разнице — с тварями из второго разлома такой проблемы не было… с ними других проблем хватало, да.

Дров не было, обошлись железом. Всем семерым, по очереди снесли головы, откинув их — головы, в смысле — подальше в болото. Двое из них были еще живы, и один пытался что-то говорить. Кажется, про то, что он в порядке, что царапина совсем маленькая. Не помогло. Оставшиеся шли молча и держались теперь плотной кучкой, ближе к телегам. Поумнели. Поздновато, правда, но поумнели.

На ночь встали на плоской вершине холма, откуда просматривалось все вокруг на две стороны, а с двух других был непроходимый крутой склон. Барон выбирал место сам, объехал вершину по