Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Вокруг пушек ходили люди, мокрые, чёрные, злые, по колено в жиже.
К Синицыну подошёл капитан-артиллерист, невысокий, широкий, в плащ-палатке, с лицом человека, который вторые сутки не спит и знает, что третьи тоже не будет.
— Автобат? — спросил он.
— Рота, — сказал Синицын. — Отдельная автомобильная. Техник-лейтенант Синицын.
— Студеры, — сказал капитан не Синицыну, а студерам. — С лебёдками?
— Шесть с лебёдками.
Капитан посмотрел на Синицына как на ангела.
— Лейтенант, — сказал он. — Мне к утру надо быть наверху. Вон там. — Он кивнул на сосны. — К шести. В шесть начинаем. Без меня начинаем, понимаешь? Пехота пойдёт, а меня нет. Я тут сижу. Четыре ствола в болоте.
Синицын покраснел и посмотрел на Кольку, но Колька уже смотрел на склон.
Склон был плохой: крутой, глиняный, а мокрая глина хуже льда. На лёд хоть песок можно, а на глину ничего нельзя. Наверху, правда, стояли сосны, и это было хорошо, потому что сосны — это корни, а корни держат.
— Наверх заехать можно? — спросил Колька капитана.
— Вон там, левее. Дорога. Мы по ней пушки и тащили. А обратно они сами съехали.
— Сколько весит?
— Две с половиной тонны. С гаком.
Колька посмотрел на гаубицы. Две с половиной, а студер весит четыре с лишним, пустой. Лебёдка тянет… Андрей знал, сколько тянет лебёдка на студере: четыре с половиной тонны напрямую, если машина стоит и если она сама не поедет за тросом.
А она поедет, на мокрой глине обязательно поедет. Пушка внизу присосалась к жиже, и выдернуть её — это уже не две с половиной, а все шесть. Студер же наверху, на глине: потянет лебёдка, и он сам поедет вниз, к пушке, юзом, как ехали пушки.
— Товарищ техник-лейтенант, — сказал Колька. — Можно. Только надо время. Час на первую. Потом быстрее.
— Час, — сказал капитан. — Час у меня есть. Час у меня есть, сержант. У меня их девять.
Колька поехал наверх.
Левая дорога оказалась глубокой колеёй, и студер шёл по ней, как по рельсам, переваливаясь и буксуя. Колька не газовал. Было Петькино «тормози заранее», а здесь выходило «не газуй заранее»: ровно, чуть-чуть, чтоб колесо не рвало глину, а катилось по ней. Студер полз и наконец вылез.
Наверху были сосны и огромный пень: сосну в обхват срезали, видно, ещё до войны, а пень остался, и корни от него расходились во все стороны, как лапы.
Колька поставил студер мордой к склону, задом к пню, метрах в пяти от края, вылез и пошёл к кузову.
Трос лежал под брезентом, свёрнутый кольцом. Это был Митяев трос, стальной, с петлёй, замотанной проволокой, тот самый, что тащил Дуську через брод и вытаскивал автобус с ранеными, тот, на котором снимали лебёдкой кухню за Лисками.
Колька завёл петлю за задний крюк, обвёл трос вокруг пня, низко, у самых корней, чтоб не соскочил, завёл обратно на крюк, натянул и закрутил проволокой.
Теперь студер стоял на привязи, как бык у кола.
— Это чего? — спросил кто-то сзади.
Колька обернулся. Сзади стоял лейтенант-артиллерист, молоденький, взводный, наверное, мокрый насквозь, с прилипшей к голове пилоткой.
— Расчалка, — сказал Колька. — Чтоб его самого не утащило.
— Кого?
— Студер. Лебёдка тянет пушку, а пушка тянет студер. Кто кого. Пушка тяжелей, с болотом-то. Без расчалки он к ней сам съедет. А так ему некуда. Он к пню привязан. Пень не поедет.
Лейтенант посмотрел на пень, на трос, на студер.
— А пень выдержит?
— Сосна. Корни. Выдержит.
Подошёл Лукич, мокрый, круглый, в плащ-палатке, как копна под дождём, посмотрел на трос, на пень и сказал:
— Блок нужен.
— Нужен, — сказал Колька. — Нету.
— Есть, — сказал Лукич.
Колька посмотрел на него, а Лукич полез в кузов своего студера, порылся там и вылез с тяжёлой железкой. Это был блок, чугунная щека, ролик и крюк, немецкий, с орлом, выбитым на щеке.
— Откуда?
— Не на учёте, — сказал Лукич. — С Можайска вожу. Знал, что пригодится.
Колька взял блок и повертел в руках. Блок был хороший: ролик ходит, крюк кованый.
— Лукич, — сказал он. — Ты знал?
— Я всё знаю, — сказал Лукич. — Я считаю. А применять — это вы.
Колька размотал лебёдку, барабан которой стоял на переднем бампере, и включил отбор мощности. Трос пошёл вниз, и Колька пошёл вместе с ним по склону, по глине, съезжая и хватаясь за кусты. Внизу он зацепил блок крюком за станину пушки, провёл трос через ролик, поднялся с концом обратно наверх и зацепил конец за передний крюк студера.
Теперь трос шёл вниз, огибал блок у пушки и возвращался вверх, двумя нитками. Андрей знал, что это значит: сила вдвое, скорость вполовину. А пушке сейчас нужна была сила, а не скорость.
— Все от троса, — сказал Колька. — Все. Отойти в сторону. На десять шагов. Вбок. Не стоять ни сзади, ни спереди. Вбок.
Артиллеристы отошли, но не все: двое остались у пушки, у колёс, готовые толкать.
— И вы, — сказал Колька. — Отойдите.
— Мы толкать будем.
— Не будете. Отойдите.
Он снял с плеча скатку, развернул шинель, мокрую и тяжёлую, и пошёл к середине склона, туда, где трос шёл двумя нитками над глиной. Перекинул шинель через трос, и она повисла, как бельё на верёвке.
Лейтенант смотрел на это, открыв рот.
— Это зачем?
— Техника безопасности.
— Чего?
— Ничего, — сказал Колька.
Объяснять он не стал. Если трос лопнет, он хлестнёт, как кнут, как бритва, и кого заденет, того пополам. А шинель на тросе — это груз: тросу будет тяжело хлестать, и он упадёт вниз, в глину, под шинелью. Андрей один раз видел, как хлещет трос, в Карелии, и больше видеть не хотел.
Колька сел в кабину: мотор, отбор мощности, рычаг лебёдки.
Трос натянулся, обе нитки зазвенели, и шинель поднялась над глиной и повисла.
Студер дёрнулся. Колька почувствовал это сзади,