Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля
Но хоть машина и была непривычна мастеру, неисправности оказались заурядными: износ подшипников, износ набивки на поршневых штоках, износ уплотнения поршня в цилиндре высокого давления, неисправность одного из двух водяных насосов и прочие мелочи, грозящие сделать Солано беднее на несколько сотен песо и задержать кораблик на пару недель.
И уж коли так — Солано заказал заодно и очистку днища от наростов. Их было не слишком много, но за время перехода через тропики и стоянки в Рио даже на медной обшивке успела нарасти изрядная «шуба».
Заключение договора и аванс хозяин предложил обмыть, и Солано немедленно согласился, несмотря на очевидное нетерпение Морле. Антрепренёру хотелось поскорее двинуться в город, налаживать контакты с владельцами театральных площадок. Но без Солано в роли переводчика он этого не мог и был вынужден терпеть непонятный для него интерес компаньона к внутренним делам Аргентины. Благо хоть разговор шёл по-английски.
— Война — она где-то далеко, — отмахнулся шотландец. — В городе её почти не ощущают. Унитариев и Парагвай ритуально проклинают, Росаса вполне искренне восхваляют. А всех заботит только одно — деньги.
— И что, денег в городе много? — оживился Морле, для которого вопрос цены на представление был ещё не решён.
— Ну, не у всех, конечно. Но хватает. Город богатый, а еда, наоборот, крайне дёшева. В Барракас, это тут, выше по течению, — махнул рукой шотландец в сторону Риачуэло, — каждый день пригоняют стада на забой. На экспорт хорошо идут шкуры и жир. Мясо тоже солят, но его покупают в основном бразильцы да кубинцы на корм рабам. Качество у мяса не очень. Так что излишков остаётся много, и его продают дёшево. Любой босяк может себе позволить (1).
— Это, конечно, прекрасно, но средний доход какой? — продолжал гнуть свою линию Морле.
Шотландец добродушно рассмеялся.
— Средний между кем и кем? Сеньоры из семей Альсага, Санта-Колома, Риглос, Лесика зарабатывают десятки тысяч серебряных песо в месяц. А пардо или морено, в общем-то, за еду работают.
— Пардо и морено — это кто? — удивился Морле.
— Негры, мулаты, — пояснил Макинтош. — Так их здесь называют. Пеоны и гаучо зарабатывают побольше. Ну хотя бы тем, что на еду не тратятся, и что-то остаётся на покупки. А вот мастера уже в цене. Если что-то умеешь делать, то в Буэнос-Айресе всегда работу найдёшь. Я сам вынужден платить своим мастерам по двадцать песо в день — лишь бы не заглядывались на соседние верфи.
— Около шести сотен песо в месяц? Невероятно, — хмыкнул Солано. — Это зарплата преуспевающего нью-йоркского юриста.
— Песо папель, — рассмеялся шотландец. — Бумажные песо. Сейчас двадцать таких идут за одно серебряное. Так что до нью-йоркского юриста моим плотникам и кузнецам всё-таки далеко.
— А сколько здесь юристы получают? — Морле интересовал именно платёжеспособный слой города.
— Честно говоря, не знаю, — подумав, ответил шотландец. — Юристы тут не в таком почёте, как в США. Обороты в городе огромные, но ворочают деньгами одни и те же семьи. А у них свои семейные юристы. Новичкам тут почти нечего ловить.
— Как нечего? А как же всякого рода прошения, апелляции, защита в суде? — удивился Морле. — Неужели адвокатура не находит себе работы?
Макинтош нахмурился и невольно понизил голос.
— Здесь лучше в лапы закона вообще не попадаться. Даже если ты потерпевший. В полиции люди, как правило, поганые — половина, если не больше, совмещает службу с Масоркой. А эта организация за последние годы немало крови пролила и без какого-либо закона.
— Как же тогда искать справедливости? — ещё больше удивился Морле.
— Для справедливости нужен «патрон». Со своей бедой ты идёшь не в полицию, а к нему — и уже он решает проблему. Вся Аргентина живёт именно так. Полиция существует для тех, кто вне этой системы, — а значит, беззащитен. Со всеми вытекающими…
Морле замер, не зная, что сказать. Солано, прекрасно знакомый с местной спецификой, перевёл разговор.
— Вы говорили, что от рук Масорки пострадало немало людей. Насколько немало?
Макинтош задумчиво почесал подбородок.
— Думаю, и сами масоркеро этих цифр не знают — у них не принято писать бумаги. Но достаточно много, чтобы люди боялись ночного стука в дверь. После такого стука человека уводили — и больше о нём никто ничего не слышал. Даже где захоронен, семья не знала. И таких историй по городу сотни.
— А за что? — в недоумении уставился Морле на шотландца. — Куда власть смотрит?
Макинтош нахмурился ещё сильнее и покачал пальцем перед носом француза.
— А вот этот вопрос задавать нельзя. Именно после таких вопросов про власть люди и исчезали. Все тут должны любить и восхищаться прославленным восстановителем законов, героем пустыни, героическим защитником американской независимости бригадным генералом Хуаном Мануэлем де Росасом, — с заметной издёвкой произнёс шотландец полную титулатуру диктатора. — И когда услышите, что кто-то в толпе выкрикнет: «Да здравствует Аргентинская конфедерация!» — вы должны, не задумываясь, прокричать в ответ: «Смерть диким унитариям!» А если промолчите — вами могут заинтересоваться. Скорее всего, вас, как иностранцев, отпустят, но зачем вам лишние проблемы.
Поражённый Морле недоверчиво качал головой, а шотландец продолжал.
— И обязательно имейте при себе что-нибудь красное. Ленточку повяжите хотя бы. Я лично так и поступаю — хотя мне на федералистов глубоко наплевать. Но зачем мне нездоровое внимание ублюдков из парамилитарес?
* * *
От Ла-Боки до города было всего около пяти километров. Разумеется, никакого регулярного транспорта не существовало, но попутную телегу ждать долго не пришлось. Возница охотно подвёз двоих иностранцев, постоянно задавая вопросы о жизни за пределами Аргентины. Отвечал, конечно, Солано и постоянно пытался перевести разговор на жизнь самого аргентинца. Но, казалось бы, железное правило прикладной психологии о том, что люди охотно говорят о себе, дало сбой. Возница совершенно не желал углубляться в личную жизнь и упрямо выворачивал беседу на внешний мир.
Буэнос-Айрес сороковых годов девятнадцатого века ничем не напоминал город, знакомый Долову. Кроме регулярной квартальной сетки, разумеется. Маленькие домики в один-два этажа тянулись по обе стороны улиц, большей частью немощёных, с песком и грязью под ногами.
Обыватели тоже сильно