Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля
Из открытой двери кузницы доносился стук молотка, а перед ней херрадор напильником подтачивал копыта раскованного коня (2). Двое гаучо в широких пончо стояли у коновязи, наблюдая за работой и негромко спорили, лениво помахивая руками. Собака с облезлым боком дремала в тени.
Всё было типично для эпохи. Но Буэнос Айрес из будущего не узнавался ни в чем. Даже добравшись до центра, Солано не узнал ни одного здания. Разве что церковь Святого Игнатия Лойолы показалась ему знакомой — основной её корпус и южная башня почти не изменились во времени. И всё. Все остальные здания Солано видел впервые. И кабильдо, и крепость, и бывшую резиденцию ордена иезуитов. Долов в своё время видел их только на гравюрах и рисунках дурного качества. А теперь они представали во всей своей тяжеловесной реальности.
Улицы города были полны народа. Но, в отличие от Лимы, индейский элемент отсутствовал абсолютно, а чернокожих, наоборот, было заметно больше. Хотя не настолько, как в Рио, и их наличие не слишком влияло на общее впечатление захолустного европейского городка. Чему способствовали многочисленные вывески с надписями на французском и английском.
Например, гордая надпись: «Гранми и компания, парижские портные, недавно прибывшие из Франции» — висела на доме, а напротив неё можно было прочитать: «Испанская портновская мастерская».
Тут-то тут, то там виднелись рекламы: «Французские шляпы», «Английская готовая одежда», «Месье Нестье, французский парикмахер», «Французское кафе „Солнце“„, а над входом в гостиницу с крупной вывеской: 'Фонда, кафе и бильярд 'Ла-Пас“» — висело белое полотнище с красным прямым крестом. Насколько знал Долов, это флаг Англии, часть составного флага Великобритании. И он решил уточнить у управляющего заведением.
— Это флаг Генуи, — пояснил на французском языке с заметным итальянским акцентом служащий гостиницы. — Нашу гостиницу полвека назад построил генуэзец Джованни Бонфильо. Его наследник категорически не согласен с решением Венского конгресса о передаче свободной Генуи сардинцам, и потому этот флаг будет тут висеть всегда.
При этих словах управляющий преисполнился гордости за эдакий мощный геополитический жест владельца.
— Любопытно, — улыбнулся Морле. — А я думал, что это какой-то английский патриот вывесил флаг.
— Англичане… — презрительно фыркнул управляющий. — Они с двенадцатого века нам аренду за этот флаг платят.
— Насколько я знаю, уже не платят, — улыбнулся Солано, вспомнив об этой легенде (3).
— Господь покарает всех, кто не платит по своим обязательствам! — убеждённо ответил управляющий и плавно перевёл разговор на вопросы найма временного жилья.
В итоге две комнатки с окнами во внутренний двор были сняты антрепренёром месье Жаном-Мари Морле и сопровождающим его переводчиком — как было записано в журнале.
* * *
Управляющий фондой, которого звали Луис Батистута, оказался кладезем информации. По театральным площадкам города он выдал её, не задумываясь ни секунды.
Самая главная сцена города, о которой партнёрам было известно заранее, — конечно же, Театро де ла Виктория. Располагался он на пересечении одноимённой улицы и улицы дель Буэн-Орден. Новенький, открывшийся всего пять лет назад, он имел зал на две тысячи мест и сцену с современной машинерией кулис и освещением. Точно сказать, кто владеет залом, Батистута не мог, но театру явно покровительствовала дочь диктатора Мануэлита Росас.
Второй театр был меньше по вместимости и старше почти на тридцать лет. Располагался он на улице Реконкиста, напротив церкви Ла-Мерсед, всего в двух кварталах от центральной городской площади.
Открыли его ещё в колониальные времена, и большую часть своей истории он назывался «Колисео Провинсиаль». Но когда начали строить Театро де ла Виктория, старый театр стратегически переименовался в «Колисео Аргентино», чтобы застолбить громкое имя.
Место было историческое и, можно сказать, намоленное. Именно в нём проходили все публичные собрания мая 1810 года. В его стенах созрела и вылупилась идея независимости от Испании. И три десятилетия этот театр был бесспорным культурным сердцем города. Так что и по сей день площадка считалась престижной, несмотря на некоторую ветхость и тесноту.
Прежнего владельца несколько лет назад обвинили в поддержке унитариев и, разумеется, отобрали все его городские владения, в том числе и здание театра. Нынешний формальный владелец — правительство провинции Буэнос-Айрес, а управляет театром итальянец Пьетро Росси.
Третья большая площадка города была смесью театра и цирка и официально именовалась «Компанья де Волатинес Хихос дель Паис», но все в городе называли её просто «Цирко Олимпико». Владельцем площадки был Хуан Липполис. Статус у этого зала был самый низкий — здесь ставили акробатические трюки и клоунаду вперемешку с комедиями и пантомимами.
«Цирко Олимпико» оказался ближе всего к гостинице, и компаньоны решили начать прогулку по Буэнос-Айресу с него. Оказывается, он стоял в самом конце улицы, на краю города. Напротив невзрачного фасада огромного сарая, под крышей которого приютился цирк, уже начинались сады, огороды и строения совершенно деревенского вида.
— Надеюсь, вы не собираетесь всерьёз арендовать это место? — недовольно поморщился Морле, оглядывая всю эту пастораль. — Воистину, афишами, где указан сарай на краю города, мы гордиться не сможем.
— При чём тут гордость? — несколько рассеянно ответил Солано.
Он в этот момент внимательно осматривал местность и оценивал её с точки зрения стрелка. На первый взгляд вариант был отличный. Много укрытий, отличные пути отхода, оптимальная дистанция. Разве что военных почему-то очень много.
— Любезнейший, — окликнул Солано пожилого прохожего в широкополой соломенной шляпе. — Подскажите, пожалуйста, что это за строение с арками? И почему тут так много солдат?
— Вы, видимо, не местный, — улыбнулся пожилой аргентинец. — Это казармы Ретиро. Здесь квартируют артиллерийские части и кавалерия. У меня тут свояк служил в тридцать пятом…
Дедок ещё некоторое время рассказывал об истории казарм, у которых оказалась довольно длинная история, а Солано уже мысленно вычёркивал местность из списка.
Смеркалось.
Когда они от цирка прошли мимо казарм и пошли обратно вглубь городских кварталов по улице Сан-Мартин, город накрыл колокольный благовест. Как и в Лиме, при этих звуках прохожие замирали, снимали шляпы и начинали читать молитвы. Наследие наихристианнейшей католической Испании всё ещё жило в её бывших подданных.
Морле удивлённо наблюдал за этим, невольно заражаясь всеобщим настроением и повторяя быструю католическую молитву. Солано, поморщившись от идиотизма ситуации, тоже изобразил религиозное рвение. Не стоило давать