Диггер - Александр Науменко

На перекрёстке валялся человек. Я заметил его не сразу. Он лежал на тротуаре, у основания фонарного столба, на спине, раскинув руки. Мужчина средних лет, в светлой куртке, спортивных штанах, кроссовках. Лицо обращено к небу, глаза закрыты. Я сначала подумал, что спит. Или без сознания. Потом подошёл ближе, и ветер донёс запах. Не тот запах, к которому привыкаешь. Совсем другой.

— Не подходи, — негромко бросил Жила.

Я остановился. Посмотрел на тело. Видимых повреждений нет. Ни крови, ни ран, ни ожогов. Просто лежит. Лицо чуть опухшее, синеватое. Радиация? Ударная волна? Сердечный приступ от страха? Хрен его разберёшь.

Даша вывернула голову, пытаясь посмотреть. Лена прижала дочь к себе, закрыв обзор.

— Не смотри, солнышко. Идём.

Мы обошли тело. Ксения отвернулась, пряча лицо за воротником моей куртки. Я чувствовал, как она прижалась ко мне плечом, ища опору, физическую или любую другую, и не отстранился.

Через полквартала из подъезда панельного дома вывалилась группа людей. Пятеро, все мужчины, в тёмной одежде, лица закрыты какими-то тряпками. Двое несли набитые сумки, один тащил канистру, ещё двое шли с пустыми руками, но их позы, расслабленные, хозяйские, говорили о том, что пустые руки не означают беззащитность.

Они увидели нас раньше, чем мы их. Остановились. Пять пар глаз оценили нашу группу, быстро, профессионально, как оценивают товар на рынке.

— Стоять, — произнёс один из них, тот, что шёл с канистрой.

Голос глухой, хриплый, привыкший командовать.

— Куда?

Жила не остановился. Продолжал идти, ровно, без замедления, без ускорения.

— Проходим мимо, — ответил он. — К вам вопросов нет. К нам тоже.

Мужчина с канистрой шагнул на тротуар, перекрывая путь.

— Я спросил: куда?

Жила остановился. Не потому что подчинился, а потому что расстояние сократилось до трёх метров, и дальше идти означало столкнуться.

— На юго-запад, — ответил он. — Уходим из города.

— Все уходят, — усмехнулся мужчина с канистрой. — Вопрос, с чем.

Его глаза скользнули по нашим рюкзакам. Задержались на рюкзаке Крота, самом большом, набитом доверху.

— Что несёте?

— Личные вещи, — ответил Жила.

— Давайте по-нормальному поговорим, мужики. Без напряга. Времена сейчас такие, что делиться надо. Мы тут территорию держим. Кто проходит, оставляет долю. Считай, таможня.

— Таможня, — повторил Жила, и в его голосе появился тот особенный оттенок, тихий, ровный, который я слышал у него раньше и который обычно предшествовал чему-то неприятному для собеседника. — Быстро вы организовались.

— Жизнь учит.

Крот за моей спиной переместился. Я услышал тихий скрежет, как будто что-то металлическое скользнуло по ткани. Дима тоже сдвинулся, шагнув чуть вперёд и чуть вбок, заняв позицию на фланге. Егор встал рядом с Жилой, плечом к плечу.

Двое «таможенников» с пустыми руками переглянулись. Один достал из-за пояса что-то короткое, блеснувшее в свете далёких пожаров. Нож, складной, с широким лезвием.

— Мужики, не надо на принцип идти, — произнёс канистровый, и его голос стал мягче, увещевающим, как у продавца, который чувствует, что сделка срывается. — Бросьте один рюкзак, и идите. Никто никого не трогает.

Жила молчал. Секунда, две. Потом повернул голову к Кроту, едва заметно, чуть-чуть, но я понял, что это сигнал.

Крот сделал шаг вперёд. Один шаг. Его массивная фигура выдвинулась из-за наших спин и заполнила собой, казалось, весь тротуар. В правой руке он держал небольшой лом, тот самый, который тащил с «Чистых прудов» через все коллекторы. Полтора метра ржавого железа, тяжёлого, увесистого, способного проломить бетон.

Канистровый посмотрел на лом. Потом на Крота. Потом на лом снова. Что-то в его глазах изменилось, потухло, как гаснет спичка.

Дима сделал ещё шаг вперёд. Встал рядом с Кротом. Невысокий, на голову ниже, но в его позе, в развороте плеч, в постановке ног читалось то, что не подделаешь. Боевая подготовка. Умение причинять вред.

— Ребят, — произнёс Егор, и его голос звучал почти дружелюбно, — у нас женщины и ребёнок. Мы не хотим неприятностей. Но и отдавать вам ничего не собираемся. Предлагаю разойтись. Вы, своей дорогой, мы, своей.

Пауза. Долгая, натянутая, как струна. Я чувствовал, как Ксения вцепилась в мою руку, как её ногти впились в кожу. Лена прижала Дашу к себе и закрыла ладонью рот, будто девочка могла закричать и спровоцировать. Ирина стояла за спиной Кирилла, и мальчик, пятнадцатилетний пацан, расправил плечи, загораживая мать, готовый к чему-то, к чему не должен быть готов ни один пятнадцатилетний пацан.

Канистровый облизнул губы. Посмотрел на своих. Те стояли, напряжённые, неподвижные. Тот, с ножом, крутил лезвие в пальцах, нервно, быстро. Но не атаковал. Они считали. Пятеро их, из мужчин боеспособных у нас минимум четверо. Плюс лом. Плюс военный. Не самый выгодный расклад для нападения, тем более в темноте, где можно ошибиться.

— Ладно, — произнёс канистровый. — Идите. Сегодня добрые.

Он отступил на шаг, освобождая тротуар. Двое с сумками подались назад. Тот, с ножом, убрал лезвие, медленно, демонстративно, показывая, что решение принято.

Жила кивнул. Коротко, без благодарности, без угрозы.

— Двигаемся, — бросил он нам, и мы прошли мимо пятёрки, не ускоряя шаг, не оглядываясь.

Я слышал их за спиной, их шаги, их приглушённый разговор. Кто-то из них хохотнул, коротко, нервно. Потом звуки стихли, и мы остались одни на пустой улице.

Крот так и шёл с ломом в руке. Не убирал. Я заметил, что Жила тоже не убрал нож обратно в рюкзак. Он остался в кармане куртки, рукоятью наружу.

— Будет ещё хуже, — тихо произнёс Дима, поравнявшись со мной. — Сейчас они ещё в растерянности. Через день-два организуются. Банды, территории, вожаки. Кто с оружием, тот и прав.

— Ты откуда знаешь?

— Мой ротный рассказывал. Говорил, самое страшное не когда стреляют, а когда перестают. Потому что после стрельбы начинается дележ. А дележ без правил, это всегда кровь.

Я посмотрел на него. Его лицо в полутьме казалось старше, суровее.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать.

Двадцать. На год старше меня. И он говорил о ротном, о дележе с таким будничным спокойствием, с каким я рассказывал