Диггер - Александр Науменко

Дима постоял рядом ещё несколько секунд, потом, пожав плечами, повернулся и пошёл обратно к нашей группе. Лицо непроницаемое, как всегда. Но шаг чуть тяжелее, чем обычно.

— Идёмте, — тихо произнёс Жила.

Мы ушли. Плач мужика за спиной затихал с каждым шагом, пока не растворился в общем гуле ночного города.

Мы двинулись дальше по улице. Жила шёл впереди, сверяясь с дозиметром каждые несколько минут. Я заметил, что он держит прибор так, чтобы экран видел только он. Не хотел, чтобы остальные следили за цифрами? Или цифры менялись, и он не желал лишней паники?

Через два квартала мы увидели ещё тела. Трое, у подъезда панельной девятиэтажки. Женщина и двое мужчин. Женщина в халате, тапочках, скрюченная у бетонного козырька подъезда. Один мужчина сидел, привалившись к стене, голова свесилась на грудь. Второй лежал ничком на ступеньках. Одна рука вытянута вперёд, словно полз куда-то.

Я отвёл взгляд. Желудок сжался, поднялся к горлу. Я проглотил горечь и заставил себя идти дальше.

«Нет, здесь уж точно не радиация виновата».

Даша заплакала. Тихо, без рыданий, просто слёзы потекли по щекам, впитываясь в ткань капюшона. Лена подхватила дочь на руки, прижала, зашептала что-то в ухо. Анатолий шагал рядом, и лицо его над тряпичной маской застыло.

— Почему столько мёртвых? — спросила Ксения. — Ведь здесь фон не сильный, как я понимаю.

— Люди, — коротко ответил я. — Паника.

Кирилл, сын хромающей женщины, отвернулся и прибавил шаг, утягивая мать вперёд, подальше от тел. Она охнула от боли в ноге, но не возразила.

Дима шёл молча. Его лицо не выражало ничего. Абсолютный ноль эмоций, и именно это отсутствие выдавало то, что происходило внутри. Я видел такое у людей, которые обучены контролировать внешние проявления. Чем сильнее буря, тем неподвижнее маска.

Тощий в очках споткнулся о кусок бетона, упал на колени. Брат подхватил его, поставил на ноги.

— Целый?

— Целый. Идём.

Мы прошли ещё квартал. Картина не менялась. Разбитые окна, поваленные деревья, мёртвые машины, серый пепел, оседающий на всё. Изредка, между домами, открывался вид на северо-восток, и тогда багровое зарево пожаров вспыхивало ярче, заливая лица красноватым светом, как адский камин.

Между двумя девятиэтажками мы наткнулись на баррикаду. Кто-то перегородил проезд между домами, стащив вместе мусорные контейнеры, лавочки из двора, куски профнастила, сорванные с забора, и даже шкаф, тяжёлый, дубовый, советского производства, который, видимо, выбросили из окна первого этажа. За баррикадой горел костёр, и у костра сидели люди. Четверо мужчин, три женщины у подъезда, несколько детей. Дети спали, закутанные в одеяла, на расстеленных на земле матрасах.

Один из мужчин встал, когда заметил нас. Высокий, худой, с длинным лицом и запавшими глазами. В руке он держал топор, обычный хозяйственный, с потёртой деревянной рукоятью.

— Кто? — спросил он.

— Проходим, — ответил Жила. — Нам через двор надо.

— Через двор нельзя. Мы тут обосновались. Периметр контролируем.

— Периметр, — повторил Жила, и в его голосе мелькнула тень иронии. — Серьёзно подошли.

— А что делать? — подошёл ближе мужчина с топором, и я увидел, что его руки трясутся.

Не от холода, а от нервов.

— Полчаса назад трое придурков пытались влезть в подъезд. Ломали дверь. У Маринки сумку отобрали, с лекарствами, с таблетками для давления.

— Отобрали? — переспросил Егор.

— Отобрали. Повалили на землю, избили и отобрали. Взрослую женщину. Среди бела… ну, среди ночи. Поэтому мы и закрылись. Пока не придёт помощь.

Он произнёс «пока не придёт помощь» с тем же убеждением, с каким произносят слова молитвы, не потому что верят, а потому что не произнести невозможно.

— А через два дома, на том квартале, вообще изнасиловали мать с дочкой… Потом убили.

— Обойдём, — тихо решил Жила, отступая. — Не будем мешать людям.

Мы обошли баррикаду, свернув в проулок. За спиной потрескивал костёр, и его тёплый свет провожал нас, пока мы не скрылись за углом.

Ксения шла молча, и я чувствовал, как её рука в моей стала холоднее. Не от температуры, а от того, что увидела. Баррикада, топор, трясущиеся руки, дети на матрасах. Маленький островок сопротивления посреди хаоса, построенный из мебели и отчаяния.

— Они продержатся? — спросила она.

— Не знаю.

"Вряд ли, — мысленно проговорил я. – Придёт кто-то более сильный и жёсткий, и снесут их всех».

— А мы?

Я не нашёл, что ответить. Мы продержимся, пока Жила ведёт, пока Крот замыкает, пока Егор помогает, пока Дима несёт Дашу. Пока каждый из нас делает то, что может. Но что будет, когда силы закончатся? Когда закончится вода? Когда следующая группа с ножами окажется многочисленнее и решительнее?

— Продержимся, — уверенно кивнул я, потому что это единственное, что мог сказать.

Жила остановился на углу. Посмотрел на дозиметр. Посмотрел на небо. Посмотрел на нас.

— Нужно решать, — произнёс он. — Идём дальше по поверхности или спускаемся обратно и пережидаем.

Егор подошёл ближе.

— Куда дальше по поверхности?

— На юго-запад. Вдоль Профсоюзной или параллельно. За МКАД, потом на Калужское шоссе или в сторону Троицка, Подольска. Подальше от города.

— Сколько идти?

— До МКАД отсюда километров семь-восемь. Потом ещё столько же до чего-то похожего на безопасную зону. Итого пятнадцать, двадцать километров.

Егор посмотрел на нашу группу. На мать подростка, которая могла идти только с опорой. На Анатолия, в обуви, но с изувеченными ступнями. На Дашу, спящую на руках у матери. На тощего с хрипящими лёгкими.

— По поверхности, — проговорил Егор, — быстрее. Прямая дорога, никаких коллекторов. Часов за пять-шесть дойдём.

— По поверхности радиация, — возразил Жила.

— Ты сам сказал, ноль-четыре. Терпимо.

— Сейчас ноль-четыре. Ветер может смениться. Осадки усилятся. Пыль оседает, фон будет расти. К утру может подняться до единицы. Или выше.

— Может. А может, и не подняться. Мы не знаем.

— Вот именно, — повысил голос Жила, и я впервые услышал в нём раздражение.