Диггер - Александр Науменко

— Мы дойдём, — произнёс он. — Твоя девушка тоже дойдёт. Она крепкая.

Он имел в виду Ксению. «Твоя девушка». Я не стал поправлять. Не было сил объяснять, что она не моя, что у меня есть Аня, что всё сложно. Поэтому я просто кивнул.

За перекрёстком улица расширилась. Пятиэтажки уступили место девятиэтажным панельным домам. Картина та же. Выбитые стёкла, обломанные деревья, мёртвые машины. Но здесь появились новые детали. У подъезда одного из домов лежали вещи. Какой-то чемодан, раскрытый, с разбросанным содержимым, детская коляска, перевёрнутая набок, пакеты с продуктами, рассыпавшимися по асфальту. Люди убегали. Хватали, что могли, бросали, когда не могли нести, и бежали.

Куда? В метро? За город? Просто бежали, не зная куда?

Егор шёл рядом со мной, и мы молчали, каждый в своих мыслях, пока он не заговорил, тихо, так, чтобы слышал только я.

— Тоха.

— Что?

— Ты как вообще?

Вопрос простой, братский, из тех, что задают за кухонным столом. Но здесь, на мёртвой улице, он прозвучал иначе. Весомее.

— Нормально, — ответил я привычной формулой.

— Врёшь.

— Вру.

Он усмехнулся, горько, одними губами.

— Я тоже. Таня спрашивает, я говорю «нормально». Она знает, что вру. Я знаю, что она знает. И всё равно говорю. Потому что если скажу правду, то надо будет признать, что я боюсь. Что не знаю, живы ли мама и отец. Что не знаю, выживем ли мы сами. Что вообще ничего не знаю.

— Ты не обязан знать.

— Я старший брат. Я должен хотя бы делать вид.

— Ты отлично делаешь вид.

Он посмотрел на меня. Долго, несколько секунд.

— А ты нет. Ты смотришь на неё, на Ксению, и забываешь прятать взгляд.

Я открыл рот, закрыл. Он прав. Конечно, прав. Егор всегда замечал то, что я пытался скрыть. Старший брат, наблюдатель по природе, который знал меня лучше, чем я сам.

— Это не то, что ты думаешь, — произнёс я.

— А что я думаю?

— Что я забыл про Аню.

— Я так не думаю. Я думаю, что ты человек и что ты напуган, и что рядом оказалась живая девушка, которая тоже напугана, и вы цепляетесь друг за друга, как утопающие за бревно. Это нормально, Тоха. Нормально и опасно.

— Почему опасно?

— Потому что когда утопающие цепляются за одно бревно, иногда они топят друг друга.

Он хлопнул меня по плечу, коротко, крепко, и ускорил шаг, догоняя Таню. Я остался сзади, переваривая его слова, как переваривают горькую таблетку, необходимую, но невкусную.

«Филосов, мля», — подумалось мне без злобы.

У входа в магазин, стеклянная витрина выбита полностью, рама пуста, на полу внутри поблёскивали осколки и рассыпанные товары. Я различил банки консервов, пачки макарон, бутылки, ещё много чего различного. Кто-то уже побывал здесь до нас или содержимое разбросало ударной волной.

— Магазин, — произнёс Крот, кивнув.

Жила посмотрел. Прикинул.

— Быстро. Две минуты. Берём только еду и воду. Антон, Крот, со мной. Остальные ждут.

— Я скоро, — бросил я Ксении.

Мы перебрались через раму витрины. Стекло хрустнуло под берцами. Внутри магазин выглядел, как после землетрясения. Стеллажи покосились, часть обрушилась, полки вывалились, товары рассыпались по полу. Но не всё. Часть полок устояла. Я прошёл вдоль ряда, быстро хватая то, что попадалось. Две банки тушёнки, пачку крекеров, три бутылки воды, пластиковых, полуторалитровых. Крот набирал с другой стороны. Консервы, упаковку сухарей, банку сгущёнки, пакет с рисом. Жила взял четыре бутылки воды, шоколадные батончики, пачку соли.

Мы выбрались обратно, распределили добычу по рюкзакам. Егор принял у меня тушёнку, сунул в свой рюкзак. Военный забрал часть воды. Анатолий, Лена и мать подростка получили по бутылке.

— Экономим, — предупредил Жила. — Неизвестно, когда найдём ещё. — В каждый магазин не станем заходить.

Ксения стояла рядом, прижимая к груди пачку крекеров, которую я ей сунул. Посмотрела на меня поверх тканевой маски. Глаза усталые, красные, но в них теплилось что-то, похожее на благодарность, смешанную с чем-то другим.

Мы распределяли еду, когда из-за угла магазина появился человек. Мужчина, невысокий, кряжистый, в грязном камуфляжном бушлате и чёрной шапке, натянутой до бровей. В руке у него имелась арматурина, длинная, около метра, с загнутым концом. Он шёл нетвёрдо, покачиваясь, и я сначала подумал, что ранен, но потом уловил запах. Спиртное. Мужик был пьян.

Он увидел нас и остановился. Покачнулся, упёрся арматуриной в землю, как тростью.

— О-о, — протянул он, щуря мутные глаза. — Люди. Живые люди. А я думал, все уже того.

— Мы проходим мимо, — привычно ответил Жила.

— Мимо, мимо, — закивал пьяный. — Все мимо. Все бегут. Крысы с корабля. А я остаюсь. Я никуда не побегу. Это мой город. Мой район. Тридцать пять лет здесь живу. Родился, вырос, женился, развёлся. И помру здесь. А вы бегите, бегите.

Он взмахнул арматуриной, неуклюже, как дирижёр с палочкой, и чуть не потерял равновесие.

— Мужик, ты бы в подвал шёл, — посоветовал Крот. — На улице радиация.

— Да нассать мне на вашу радиацию! — вдруг заорал пьяный, и его лицо исказилось, перекосилось, и за маской хмельной бравады проступило то, что он прятал.

Ужас. Голый, нечеловеческий.

— Нассать! Жена моя в центре была, на работе! На Пресне! Поняли, на Пресне! А там прямое попадание! Прямое! Там ничего нет! Ничего!

Он замахнулся арматуриной, ни на кого конкретно, просто в воздух, и врезал по стене магазина. Кирпичная крошка брызнула в стороны. Ещё удар. Ещё.

Дима шагнул к нему, и я думал, он собирается отобрать арматуру, но нет. Он просто встал рядом и произнёс, негромко, ровно:

— Хватит. Хватит бить.

Пьяный повернулся к нему. Размахнулся и с криком бросил арматуру на асфальт. Она загрохотала, покатилась, замерла. Мужик сел на тротуар, прислонившись спиной к стене, которую только что бил, и заплакал. Не тихо, не сдержанно. В голос, в крик, раскачиваясь вперёд-назад, обхватив голову руками.

Мы стояли и смотрели. Что можно сказать человеку,