Воин Разлома - Ян Ли

— У Старого холодно, — сказал он.

Топорик я выбрал сам, когда мы завалились в лавку оружейника. Не такой, как трофейный, которого я лишился в бою с консервой сраной, — похуже, откровенно говоря, — но хотя бы с ровной рукоятью и без трещин. Я его покрутил в руке, прикинул баланс и понял, что скучал. Копье копьем, но с топориком у меня уже сложились какие-то… отношения. Да и вблизи всяко удобнее.

— А древко? — спросил я. Про наконечник не уточнял, он и так понял.

— Потом. И не здесь.

Намек ясен, тема закрыта.

Потом были веревка, огниво, фляга, пара заплечных мешков. Следом лавка с травами и прочей подозрительной фигней.

— Одно, если порезали, — сказал Кривой. — Второе, если совсем плохо. Не перепутай.

И за все это он платил. Медь и серебро текли… ну, не рекой, но вполне себе ручейком. Один раз, у травника, как бы не золото мелькнуло. Хомяк во мне ликовал. Хомяк вообще обожает, когда за него платят, это у него, по-моему, расовая абилка. А я считал. Не деньги считал, отнюдь — расклад. Гуся тоже кормят от души, перед праздником.

— Слушай, — сказал я у лавки с горшками, где мы остановились по неизвестной мне причине. — А чего это ты такой щедрый?

— Не мои, — сказал он.

— А чьи?

— Не твоего ума дело.

Зато про Старый Разлом он говорил охотно. Не из любви к беседам, понятное дело — мне туда идти, и совсем уж в темную работать ему было бы невыгодно.

— Рябой тебе про него что говорил? — Двойка-малахит… второй ранг, получается, малахит… это зеленый круг, значит выбросы редкие, эманации стабильные. Тихий, в общем.

Ну да, я по возможности не только копьём махал., что мог — узнал. Мог вот только немного, да и информацией местные делится не спешили — что-то считали само собой разумеющимся, а за интерес к чему-то и слишком любопытную голову могли открутить.

— Тихий, — повторил Кривой и сплюнул в канаву. — Ну да. Он тихий. Значит, слушай. Двойка — это что вылезет с большой вероятностью. Выше редкой твари из него не выйдет… тут все верно. Как у вашего мелкого было, помнишь?

— Помню.

— Тут так не будет. Но малахит… умники гильдейские тут в своих же свитках запутались. Частота выбросов низкая, да… в купе с рангом вроде бы почти безопасно, насколько это слово вообще к Разлому применимо.

Он помолчал. Я поофигевал от в очередной раз проскочившей лекторской манеры речи.

Вот и поговорили. Я пробовал еще. Раза три, с разных сторон, аккуратно, как Лысый учил заходить на тварь, не в лоб. Спрашивал про бляху на шее. «Бляха как бляха». Спрашивал про «везде». Нихрена. Спрашивал, что барону надо у Старого, и получил «не барону», а на «а кому» — ничего, только щербатую ухмылку. Кривой, когда не хотел говорить, не говорил. Не отшучивался даже, не врал, просто закрывался, как ставни на лавке, и лезть было, по-моему, чревато. Я и не лез.

— В случае Старого далеко не твари страшные. Твари — это вопрос решаемый, ты их за два месяца повидал больше, чем иные за жизнь. А тут страшен он сам.

— В смысле?

— В смысле — объем и сила эманаций. Не бьется с его академическим описанием фон в Пятне. И Дыхание не бьется — ты его слышишь?

— Слышу.

— Вот. И он тебя.

— Сенсоры не приживаются, слышал— сказал я.

— Не приживаются. Которые послабее — те уходят. Ноги сами уносят, и не вернешь, я одного такого сам ловил. А которые покрепче… — он пожал плечами. — Те остаются.

— Где? — Там. Я не стал уточнять, где «там». Как-то и так было понятно, что не в трактире.

По ходу дела, между лавками, из него получилось выудить еще немного полезного. Что за рекой на восток — графские земли, а за ними вольные города, и что Веттский с графом грызется не первый год, а до того грызся его отец, а до того — дед. Что у Старого, в Щели, стоит пост гильдейских магов, и барон их терпит, потому что деваться некуда, а они терпят барона, потому что тоже. Что за выросты скупщик здесь, на площади, платит полсотни серебра, вообще страх потерял, скотина. Что королю до этих мест дела нет лет тридцать, и слава Заступникам, и пусть еще сто не будет.

Пацана, шедшего к успеху я заметил у лотка с пирогами. Заметил, потому что сам когда-то таким был — ну, не совсем таким, я по бабкам на рынке специализировался и по жвачке, до кошельков не дорос, но принцип-то один. Лет двенадцать ему было, может тринадцать. Тощий, босой, в рубахе не по размеру, с лицом, на котором не было написано вообще ничего. Ни голода, ни интереса, ни страха. Работал он хорошо. Не спешил. Просто оказывался рядом с тем, кто отвлекся: у лотка, у телеги с горшками, у тетки, которая ругалась с торговкой из-за товара. Подошел, постоял, ушел. Что и когда он там делал — я не видел, хотя смотрел, и смотрел внимательно. Профессионал, без дураков. В Лагере такой озолотился бы за неделю. И повесили бы его на второй. Спалился пацан на мелочи. Просто не свезло, не фартануло: у толстого дядьки в кожаном фартуке, которого он обрабатывал у лотка, кошель, видимо, был с дополнительным секретом.

— Вор! Даже не крикнул — взвизгнул, чисто по-бабьи, ну как в лагере все эти ушлепки визжали «перевертыш». Я аж невольно дернулся от нахлынувших флешбеков. Пацан рванул, явно не рассчитывая на гуманность местного правосудия. Далеко, правда, не убежал — толпа эта, которая только что торговалась, ругалась и жевала, разом стала одним существом. Очень, сука, недружелюбным существом. Его быстро сбили с ног — кто, я не увидел. Он упал, попытался встать, и на нем оказалось сразу человек пять, потом еще подтянулись. Били азартно и весело. В основном ногами, но кто-то нашел палку. Толстый в фартуке выдернул из кучи свой кошелек, проверил, — и тоже пнул, не сильно, для порядка больше. Бабка с пирогами плюнула в ту сторону и вернулась к лотку, потому что покупатель ждал. Я стоял и смотрел. Мог бы влезть, что уж там. Рывок в толпу — и этих я бы разбросал бы, даже не убивая, чисто древком и пинками, тут не бойцы совсем. Только вот потом что? Я стоял. Кривой тоже стоял рядом и что-то жевал.

Стража