Так себе гладиатор - Яна Каляева

Глава 17

В порту разгорается пожар

Порт Касабланки встретил меня тишиной, как и в день ареста Страйка. Только сегодня здесь не было ни шатающихся без дела пьяных, ни бессмысленных спонтанных погромов. Куда-то делась даже вечная пробка на въезде.

Рабочих на моем пути попалось немного, вид у них был хмурый и сосредоточенный. Все они стягивались в одну точку, так что мне даже не пришлось искать по карте, где находится третий причал.

Пожар уже успели потушить. Вообще возгорания в порту были делом почти обыденным: здесь постоянно дежурила пожарная команда с самым современным оборудованием. Поэтому самого огня я не застала — только густой дух гари и клочья сажи, медленно кружащиеся в воздухе.

Однако теперь здесь бушевал пожар совершенно иного рода. Страйк стоял на двух больших грузовых контейнерах, поставленных один на другой. Он не кричал, говорил глубоким, уверенным голосом, однако слышно его было, наверное, за версту. Уже стемнело, но кто-то подогнал прожекторы, их лучи эффектно выхватывали фигуру вождя из мрака.

Каждому слову Страйка внимали сотни — возможно, около тысячи — портовых работников. Большинство из них были снага, многие с ярко выкрашенными дредами, но далеко не все. Здесь собрались и люди, и кхазады, и гоблины, и, разумеется, уруки — куда же без них.

— … Мы свою часть уговора держим! — веско говорил Страйк. — На смену приходим вовремя, грузим сколько велено, а то и побольше. Техника разваливается на ходу, а мы все равно работаем. Руками рискуем, ногами, башкой своей! А наниматели что? «Починим», говорят. И нихрена не чинят! «Доплатим». И тут же «забывают», как удобненько! «Сделаем, чтоб безопасно было» — каждый день это слышим. А как кого покалечит — нас выставляют виноватыми!

Толпа ответила сердитым гулом.

— Да только дело не только в том, что наниматели слово свое не держат! — продолжал Страйк. — Вы мне вот что скажите: кто вообще решал, на что мы должны соглашаться? У нас был какой-нибудь выбор? Мы каждый морготов день у кранов горбатимся, трюмы разгружаем, всякой химической дрянью дышим, жизнями рискуем — за сраные гроши! Мы тут должны гореть заживо, пока хозяева у бассейнов своих прохлаждаются? По-вашему, это справедливо?

Толпа взорвалась нестройным, но яростным «не-е-е-ет».

— Они сами придумали условия, а нам оставили право согласиться — или отправляться за ворота. И даже если они выполнят каждую строчку, разве сам договор честный? Разве справедливо штрафовать рабочего за поломку машины, которую компания отказалась чинить? Разве правильно, что за каждую ошибку платим мы, а за успехи прибыль получают они? Нам достаются кровь, пот и слезы — а все денежки им!

Страйка поддержали сотни голосов. Он говорил яростно и сердито, но я видела, что парень наслаждается если не самой ситуацией, то своим положением в ней. Наконец-то он дорвался до активных действий, которых так страстно жаждал!

— Посмотрите вокруг! — Вождь широко развел руки. — Каждый контейнер проходит через нас. Каждое судно разгружаем мы. Без нас здесь не сдвинется с места ни один ящик, не повернется ни один кран, на счет не капнет ни один фирс. Но когда приходит время делить заработанное, оказывается, что порт принадлежит кому угодно — только не тем, кто в нем трудится!

По толпе прокатился рев. Страйк выждал немного и поднял ладонь, призывая к тишине.

— А для тех, кто пришел меньше часа назад, — заговорил он, когда гул немного стих, — повторим, что сегодня случилось на третьем причале. Из первых рук. Бригадир Штырь, расскажи еще раз. Все должны знать.

Страйк протянул руку вниз и помог подняться на контейнер другому снага — постарше и поприземистее. Никаких дредов тот, разумеется, не носил: волосы были просто коротко острижены и, по меркам снага, выглядели очень даже аккуратно.

— Ну, так это, значицца… — начал Штырь, растерянно щурясь от света прожекторов. — Пришел этот, как бишь его… «Лангольер». Он каждый второй четверг приходит. Привез львиную соль. Знаете львиную соль? Ну, с ней завсегда стремно.

По толпе прокатился сочувственный гул. Львиную соль в порту явно знали.

— С львиной солью же как? — продолжил Штырь, ободренный всеобщей поддержкой. — Ежели резко дернуть, знамо, что будет. Пожар будет. А у нас модуль управления погрузчиком уже неделю барахлит. Я этому хмырю Бенджеллуну, менеджеру из этих… как их… «Интерпрайс», будь они неладны… Я ему раза три говорил, что погрузчик чинить надо.

— И что этот хмырь Бенджеллун? — подбодрил бригадира Страйк.

— А он как всегда у них: «Обращение зарегистрировано. Ремонт поставлен в план. Благодарим за предоставленную информацию». Ну а тут, значицца, львиная соль. Я парней отправил на перекур, сам пошел к менеджеру и говорю: так мол и так, нельзя львиную соль такой техникой брать, может дойти до беды. Бенджеллун чуть из костюма своего не выскочил. Завел свою шарманку — «Ввиду нарушения графика дальнейшие задержки недопустимы. Возобновить погрузку незамедлительно. Ответственность за срыв сроков будет возложена на бригаду». В общем, грузите — и никаких гвоздей. А не то, сказал, убытки из жалованья вычтут. Ну а нам-то без жалованья как? Пришлось грузить. Погрузчик дернулся, ящик упал на причал — и вспыхнул.

— Много твоих ребят пострадало? — спросил Страйк.

— Дык шестерых в больницу забрали. Сиплый и Молоток, может, уже и не выкарабкаются. А работать точно не смогут.

Толпа загудела громче, но Страйк снова поднял руку.

— И как отреагировала компания?

— Дык сказала: наша вина. Грузчиков, то есть. Сами, мол, контейнер уронили. За лечение хоть обещали с нас не вычитать. А так — штраф за ненадлежащее состояние техники. Ядрена макарона! На всю бригаду штраф.

— Спасибо тебе за рассказ, Штырь, — сказал Страйк, пожимая бригадиру руку.

Штырь поспешно слез с контейнеров — кажется, всеобщее внимание было ему в тягость.

— Ну что, парни? — Страйк обвел глазами притихшую толпу. — Мы будем это терпеть?

Порт ожил. Многоголосое «нет» грохотало около минуты, отражаясь от контейнеров и бортов стоявших у причала судов. Рабочие выкрикивали это слово на разные лады — яростно, хрипло, испуганно, с радостным освобождением. Даже Ахад стал ритмично тявкать, поддавшись общему настроению… хотя вот уж кто не трудился в своей жизни ни дня, зуб даю.