Пламенев. Книга 14 - Сергей Витальевич Карелин

— Всё, — сказал я.

Борис вышел из своего угла. Вытер руки о штаны, хотя руки были сухие, протянул мне ладонь.

— На свою половину я сам пойду, — сказал он. — Не надо за меня все делать. Но все равно спасибо, парень. Правда.

— Не за что, — кивнул я, пожимая руку.

Через какое-то время совет разошелся. Роман ушел в каюту, и Олег за ним, потому что иначе не бывало. Виктор задержался у листа, поднял голову и встретил мой взгляд. В глазах у него было что-то вроде извинения. Я не стал его принимать, отвернулся.

Я злился. Не столько на Романа, сколько на то, как все это было устроено. На то, что они, очевидно, отказывали мне просто ради отказа, чтобы показать свою силу и свой авторитет, ведь один Борис не решил бы недосдачу Камней. Десятая Чара гасила это медленно, холодной водой по разуму, но гасила не до конца. Снаружи я, надеюсь, не показал ничего.

— Не думай о них больше нужного, — произнес неожиданно Фома. — Ты сделал все правильно.

Я с удивлением глянул на него.

— То, что ты мне не нравишься, не значит, что нравятся все остальные, — пожал он плечами. — И даже с учетом того, что ты меня убил, есть те, кто не нравится мне больше тебя.

На это я не нашел лучшего ответа, чем усмешка и короткое:

— Спасибо.

Борис уже уходил к своей десятке. Собирать копье, мешок, воду на завтра. Он шел через трюм спокойно, а люди у переборок провожали его глазами.

* * *

Уговор держался неделю. Борис ходил в лес через раз, а я носил вторую половину его доли. Ее принимали без вопросов. Роман при этом ни разу не поглядел в мою сторону, что меня даже устраивало.

В тот день я был в кузне один. Борис ушел со своей десяткой с утра, а я решил немного отвлечься от охоты и поработать, набить руку. Работы хватало, хотя очередь у отсека и стала заметно короче. Во-первых, первый наплыв после открытия закончился, во-вторых, банально людей стало меньше. Но железо ржавело ничуть не медленнее, чем в первую неделю, и что-то делать нужно было все время.

И тут шепотками в толпе пришли новости. Вернулись только трое. Трое из десятки Бориса, и Бориса среди них не было. Я не сразу разобрал, о ком речь, но, когда понял, остался стоять с заготовкой в клещах где-то на минуту, наверное.

Один из троих прошел мимо кузни. Молодой, весь в серой пыли, с копьем без наконечника. Кажется, его звали Кирилл. Щит у него еще дрожал. Я вышел в проход.

— Как? — спросил дрогнувшим голосом.

— Высший, — сказал Кирилл. — Мы его даже не почуяли. Половину положил сразу, Боря… он просто замер. — Он вздохнул. — Он ведь не боец, на самом деле. Против старших держался на силе воли, но тут…

Дальше я не стал спрашивать, и он пошел дальше к листу, больше ничего не сказав. У листа кто-то уже ставил черточки. Трое сели у переборки, рядом, и не разговаривали.

Я вернулся к горну. Жар из бочки бил в лицо, красный свет лежал на переборках, и все в отсеке было по-старому. Даже сапог кого-то из его десятки в углу.

Молот Бориса лежал на наковальне. Там, где он оставил его перед уходом. Рядом его же клещи, из двух прутьев. Заготовка в моих клещах успела остыть до вишневого оттенка.

Положил ее обратно в горн, влил Дух и стал ждать цвета. Светлого, почти соломенного. Он показывал мне его раз двести, и на этот раз я не пропустил. Вынул, положил, ударил.

Молот лег ровно. Раз, второй, десятый. Наконечник вытягивался под ним без синевы по краю. Я бил, глядел на цвет, и цвет держался.

Закалка вышла ровной. Я держал наконечник в кислоте ночного дождя, пока не перестало шипеть, и вынул серым, без единого синего пятна. Первый мой наконечник, который Борис оставил бы, а не выбросил. Но показать его было некому.

Я сел в углу, прислонившись спиной к переборке. Сжал закаленный Духом наконечник в ладони. Он еще не был заточен, так что не порезал кожу, но уже был достаточно прочным, чтобы выдержать все мои эмоции в этот момент. Обычный металл уже согнулся бы в трубочку.

Виктор возник в дверях, когда я вытирал руки. Широкий, в пыли, с клинком на плече. Поглядел на наковальню, потом на меня.

— Слышал уже? — спросил он.

— Слышал.

— Надо было тогда вмешаться. На совете. Я знал и промолчал. Это теперь на мне тоже.

Он ждал ответа. Торчал в дверях и, похоже, готов был ждать хоть до темноты. Ему было нужно, чтобы я сказал хоть что-то: хотя бы «да» или «нет», это было видно.

Сказать было что. Но Виктор пришел за словом, которое сняло бы с него вину, так или иначе. И даже если бы у меня было такое слово (а его не было), я бы не доставил ему такого удовольствия.

Так что ничего не сказал. Поглядел на наконечник против света горна. Виктор постоял еще несколько минут и ушел.

Роман, разумеется, не пришел. Олег заглянул в отсек один раз, поглядел на молот, на меня, на оружие в стойке у входа и ушел, ничего не спросив.

Заходили с заказами и за заказами, но я всех посылал. Как бы там ни было, я не мог и не собирался становиться местным кузнецом. У меня не было квалификации как минимум, да и цели были совсем иные. И если начистоту, мне хотелось показать всем, чем обернулось их бездействие.

Кузня была пустая. Горн гудел, тени лежали на переборках, молот Бориса лежал там же. Я сказал вслух, в пустой отсек:

— Я этого не забуду.

Сказал за себя одного, и голос в пустом отсеке прозвучал чужим, так что больше я ничего не произнес.

Тихон пришел, когда горн уже остывал. Без своей десятки. От нее не так давно осталось пятеро, и они теперь тянулись ближе к Виктору, чем к нему. Он опустился на ящик у входа, на свое всегдашнее место, и просто молчал, а я не мешал. Молчал, наверное, с час, что для него было почти подвигом терпения. Потом заговорил про Бориса:

— Он коню подкову выковал, на тракте еще, до всего. Хорошую подкову, на глаз, без мерки.

— А конь?

— А коня не было. Он подкову выковал, а конь еще не родился. Потом родился, вырос,