Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

Кати. Если клиентов прибавится, места не хватит. Но переезд — это новые обязательства и новая аренда, а сейчас, когда вокруг дела клиники сгущаются тучи, менять обжитое место с настроенными камерами — лишний риск. Я записал в блокнот: до февраля не переезжать. В феврале — пересчитать расходы.

К трём подошла Катя. Я объявил ей о прибавке и ноябрьской премии. Она покраснела, пробормотала «спасибо», я сказал, что это оплата её работы, а не моя милость. Она кивнула и ушла к своим реестрам.

В субботу Вера поехала к родителям. Я остался дома на Полянке: у меня лежали бумаги по Элькину, и я хотел за выходные спокойно дописать заявления в полицию и Роспотребнадзор, чтобы в понедельник с утра отдать клиенту на подпись. Вера уехала утром на своей машине — я проводил её до двора, убедился, что у тротуара спокойно, и сел за ноутбук.

К обеду она позвонила.

— Лёш, — начала она спокойно. — Мама просила передать привет. И опять спрашивала про мою ипотеку.

— Всё переживает из-за новостройки?

— Угу. Снова завела: ты ушла из «Кравченко и партнёры», где была стабильная зарплата, ремонт ещё не закончен, как теперь платить будешь. Я ответила, что у нас новая работа и денег хватает. Она не поверила, вздохнула: «Девочка, это ненадёжно».

— Ну, в чём-то она права, — усмехнулся я. — Частная практика — не самое тихое занятие.

— Я знаю. Но я же ей не скажу про обыск на даче и про машину у подъезда. Она не переживёт.

— И не говори. Это наше.

— Наше, — согласилась Вера. — Лёш, я к семи буду дома.

— Договорились.

К шести вечера оба документа по «Тёплому хлебу» были готовы. Я сохранил файлы, закрыл крышку ноутбука и глянул в окно: темнело, по стеклу ползли капли, а дома закончился хлеб. Булочная на углу работала до девяти. Решил пройтись пешком, без машины. На улице моросил мелкий ноябрьский дождь. Выйдя из подъезда, я сразу заметил у противоположного тротуара, наискосок от дома — там, куда не доставала камера Фролова над козырьком, — серую «Ладу Весту».

Я не остановился. Не обернулся. Прошёл мимо, как обычный прохожий, и доставать телефон прямо перед лобовым стеклом не стал. Но по дороге чётко зафиксировал в памяти номер: буква Е, четыреста двадцать один, КХ, семьдесят седьмой регион.

В булочной я купил свежий батон и постоял у полок лишних три минуты, чтобы не выходить сразу. Когда вышел, машина стояла на том же месте. Я спокойно вернулся к подъезду, приложил ключ к домофону и поднялся на лифте. Уже выйдя на площадку своего этажа, достал телефон и отправил Ковалёву сообщение: «Серая „Лада Веста“, Е421КХ 77. У дома на Большой Полянке, вне сектора камеры. Третий раз за неделю».

Вошёл в квартиру — Вера ещё не вернулась. Только повесил пальто на крючок, как телефон в руке коротко вибрировал. Ковалёв.

— Принял, — без приветствий сказал он. — Не приближайтесь и ведите себя как обычно. Номер пробью.

— Хорошо.

— И, Алексей Дмитриевич. — Он помедлил. — Если увидите реальную угрозу или кого-то у двери — сразу сто двенадцать и тут же мне. Если просто заметите движение в подъезде — не подходите сами, звоните мне. Поняли?

— Понял.

— Вот и хорошо. На связи.

Он сбросил. Я поставил хлеб на стол, прошёл на кухню, включил чайник. Дождь стучал по стеклу. Где-то внизу, у тротуара, стояла серая «Лада Веста», и в ней, возможно, сидел человек, который отмечал, когда я выхожу и кто возвращается следом. Когда во дворе послышался шум паркующейся машины, я подошёл к окну, убедился, что Вера спокойно зашла в подъезд, и только тогда отступил от стекла.

К семи она поднялась. Поставила тушиться курицу, я нарезал салат, потом мы сели ужинать. Она рассказывала про маму, про соседку, про кота, который заболел. Я слушал и почти не слушал: в голове крутилась стоявшая под окнами «Веста» и звонок Ковалёва.

— Лёш. — Вера вдруг остановилась на полуслове. — Ты чего?

— А?

— Ты меня не слышишь. Я тебе про кота рассказываю, а ты в стену смотришь.

— Слышу. Кот заболел. Соседка носит его к ветеринару.

— И?

— И что?

— Лёш, что с тобой?

Я посмотрел на неё. Хотел сразу сказать, что серая «Веста» час назад снова стояла у подъезда, уже в третий раз, и я только что скинул номер Ковалёву, — но придержал язык, чтобы не портить ей хотя бы сам ужин после поездки к родителям.

— Устал, — ответил я. — Элькинское дело в голове крутится. Не могу отвлечься.

— Элькинское, — повторила она, и в тоне мелькнула нотка, которую я не сразу узнал. Потом узнал: ревность. Не ко мне — к делу. К тому, что я опять залез «в окоп».

— Вер, — я заговорил осторожно, — это работа. Обычная работа.

— Обычная. — Она кивнула. — Как и твоя СММ-щица.

Я замер.

— Что?

— Ничего. — Она отпила чай. — Просто замечание.

— Какое замечание?

— Твоя СММ-щица старательная. Очень старательная. Снимает тебя с разных ракурсов. Оставляет себе для референса.

— Вер. — Я отодвинул чашку. — Это работа. Она делает то, за что я ей плачу.

— Я знаю, — спокойно ответила Вера. — Я просто говорю, что она старательная.

— И что?

— Ничего. — Она встала, забрала тарелки. — Совсем ничего.

Она ушла на кухню. Я слышал, как она гремит посудой, как шуршит губкой по тарелке. Звуки были чуть громче, чем нужно.

Я сидел за столом и думал: вот и всё. Первая ссора. Мелкая — не о деле, не о Карине, не о Хозяине. О женщинах, о том, что какая-то Алина снимает меня с разных ракурсов и оставляет себе «для референса», и что Вера это заметила, а я спустил на тормозах.

Я встал, прошёл на кухню. Вера стояла ко мне спиной, мыла тарелку. Я подошёл, обнял её сзади, положил подбородок на её тёплое плечо.

— Вер, — я заговорил тихо. — Прости.

— За что?

— За то, что ты заметила, а я сделал вид, будто ничего не происходит.

Она не обернулась. Но плечи чуть расслабились.

— Я не ревную, — сказала она. — Я просто вижу.

— Видишь что?

— Что она смотрит на тебя