(не) Просто безбашенный - Максим Арх

Мельников кивнул, а Зубров повернулся к Гусеву.

— Останешься у кромки, прикроешь. И ты с ним, — кивнул он молчаливому с перевязанной ладонью. — Зря не палите, чтобы себя не выдать. Сунутся немцы в воду — тогда бейте. Уходите, когда унесут всех раненых.

Гусев кивнул и, подволакивая ногу, пошёл к кромке тростника. Молчаливый посмотрел туда, где у берега остался лежать сержант, и пошёл следом.

Я тем временем поймал за рукав Тяпушкина.

— Слава, твоя граната с пляжа цела?

— Цела. Берёг.

— Давай сюда. И ты, Кузьма Антонович, обмотку размотай.

Ефрейтор удивился, но спрашивать не стал и принялся разматывать.

Мельников взял шест и пошёл первым. Шёл он медленно, а на кочках надламывал ветки кустов и оставлял их висеть, чтобы идущие следом не сбились с дороги. Тех, кто не мог идти сам, понесли по двое. Зубров ковылял следом, опираясь на палку.

Ветки мы наломали с чахлых берёзок, торчавших на кочках, и ободрали с них кору. Белые прутья было видно издалека.

У примятого тростника, где стоял отряд, было уже пусто: последних раненых унесли, и Гусев с молчаливым ушли следом за ними. Оттуда мы и повели строчку по кочкам, назад, к тому месту, где мох проседал. Вешки ставили ровно, одну за другой, будто размечали дорогу для своих.

Последние надо было поставить на саму трясину. Но ступать туда было нельзя — опасно. Дацкевич размахнулся и кинул вешку, как острогу. Она легла на мох плашмя.

— Ещё давай, — сказал он.

Я глянул в прицел на гребень. Немцы во главе с унтером уже спускались к воде.

— Не успеем, — сказал я.

— Пригнись, увидят.

Егерь опустился на колено и кинул последнюю вешку, не целясь. Она вошла в мох посреди трясины и встала торчком.

Мы отползли в сторону и легли за кочкой, поросшей голубикой. Отсюда строчка была видна вся.

— Успели? — спросил я.

— Сейчас увидим.

Немцы вышли к примятому тростнику и сразу заметили белые вешки. Свежие прутья их не смутили: по ним выходило, что русские уходили и метили за собой дорогу. Их командир махнул рукой, и цепочка пошла по кочкам, от вешки к вешке.

Сам унтер шёл первым. У трясины он шагнул к последней вешке, и мох под его сапогом прогнулся. Он сделал ещё шаг, и нога ушла вниз, а следом и вторая. Немец дёрнулся и ухватился за прут, но тот легко вышел из мха и остался у него в руке. Держаться ему было больше не за что. Двое кинулись к нему, схватили за руки, и трясина забрала их тоже.

Я выстрелил по тем, кто остался на кочках, потом ещё раз. Немцы попадали и стали бить наугад в нашу сторону.

А потом уцелевшие поднялись и побежали назад, к берегу, уже не разбирая, куда ступают.

Я посмотрел на Дацкевича. Егерь лежал, отвернувшись от того места, и смотрел куда-то в небо. Что он там видел, я допытываться не стал.

Когда всё стихло, он спросил:

— Идём?

Я поднялся. Но перед тем, как уйти, я ещё раз приник к прицелу. Сейчас солдаты противника выбрались на склон и лезли вверх, к гребню, очевидно собираясь оклематься от такой весёлой, но скорой прогулки. Двоих вели, подхватив под мышки, ещё одного несли на плащ-палатке. Командиров офицерского ранга, благодаря моим стараниям, у них не осталось, и снова соваться в болото охотников пока не находилось. Вскоре последний фриц перевалил через гребень, и берег опустел.

К островку мы пошли по вешкам Мельникова, но сперва в самом начале этой тропы я поставил растяжку с помощью обмотки Кузьмы.

— Кто найдёт нашу тропу, первым же шагом даст нам знать, — устало улыбнулся я и мы двинулись догонять наших.

На полпути мы нагнали Гусева с молчаливым. Те ковыляли позади всех, опираясь на палки, и то и дело оглядывались на берег. Чуть дальше Бабкин с Кузьмой волокли под руки Ковалёва: тот был вновь ранен. На этот раз в ногу, и наступить на неё он не мог. Я подставил ему плечо, и дальше мы потащили его втроём.

Маленький островок прятался за стеной тростника. На крошечном клочке суши было тесно, и все буквально столпились.

Маша подняла голову, увидела меня, и у неё вырвалось:

— Пришёл… — А потом руки у неё опустились. — Ваня, я не знаю, что делать. Перевязывать нечем. Посмотри, они же все…

Договорить она не смогла, закрыв глаза.

Лейтенант лежал под крайней берёзой.

— Вернулся? — спросил Зубров. — Ранение есть?

— Нет. Только оглох немного, на левое ухо.

Услышав это, девушка открыла глаза и взяла меня за подбородок, повернув лицом к солнцу.

— Следи за пальцем.

Палец поплыл вправо, потом влево, а за ним потянулись красные круги. Она что-то сказала, но так как сказала слева, я не услышал ни слова, пока не повернул к ней голову.

— Голова кружится, спрашиваю? — повторила она громче.

— Кружится.

— Тошнит?

— Немного. И пить хочется.

Молчаливый поднялся со своего места и, хромая, подошёл к Зуброву. Из-за пазухи он достал тряпицу и протянул командиру. Тот развернул её, и я увидел партийный билет и сложенные бумаги.

— Он за сержантом сползал, — негромко сказал Гусев, не поднимая головы. — Немцы у воды палили во все стороны, а он пополз. Принёс вот, что смог. А сам сержант там остался.

Зубров убрал тряпицу за пазуху, после чего похвалил бойца:

— Молодец! Не нужно врагу документы оставлять.

Маша подошла к нему и присела рядом.

— Товарищ лейтенант, раненых восемь, и все в ноги. У Артёма с Петей теперь тоже ранения есть. Трое кое-как смогут идти с палкой, а пятерых нести нужно будет.

— Совсем не могут ходить?

— Совсем…

Тяпушкин повернулся ко мне:

— А нас всего-то сколько осталось?

— Шестнадцать, — услышав вопрос, ответила за меня Маша.

— Теперь бы понять, куда нам вообще идти, — сказал Гринькович.

— А мне кажется, надо понять не куда, а как: как нам теперь идти?

Зубров обвёл глазами островок.

— Шестнадцать. Здоровых восемь, считая контуженого Ивана. А нести нужно пятерых. И на пять носилок нас никак не хватит.

Все замолчали.

Я задумался и произнёс:

— За гребнем лесная дорога есть, и у немцев там грузовик стоял. Когда я к миномёту шёл, при нём один шофёр был. Так может захватить его? — и, увидев удивление в глазах измученных бойцов и командира, добавил: — А чего такого? Прокатимся, что называется — с ветерком! Если что, я водить умею. — И увидев открывшиеся рты, добавил: — Сами знаете, где меня научили этому — в…

— ОСОАВИАХИМе, — нестройным хором ответили ошеломлённые люди, после чего вновь