Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин

Капли падали на лужу, каждая выбивала из нее мелкие брызги. Брызги ложились на серый бетон и цементную пыль. На этой поверхности читались так же хорошо, как на бумаге.

— Фонарь, — попросил я шепотом. — Только опустите луч вниз и прикройте ладонью.

Локхарт присел рядом и прикрыл стекло пальцами, оставив небольшую щель.

Я лег на бок, чтобы посмотреть вдоль пола, под острым углом и увидел то, что хотел.

Брызги лежали вытянутыми запятыми, все до одной, хвостиками в одну сторону, на запад, к дальним проемам. Ни одной брызги круглой формы.

На полу у стены валялась складная линейка из бука, обычно их используют плотники, с латунными шарнирами и дюймовыми делениями. Я подобрал ее, отщелкнул первое колено и приложил к ближайшему пятну.

— Что вы делаете? — одними губами спросил Локхарт.

— Смотрю какой длины ветер.

— Чего?

Я подвинул линейку к следующей запятой.

— Если капля падает отвесно, она становится кругом, — тихо ответил я ему в ухо. — Если летит под углом, она дает вытянутое пятно. Чем острее угол, тем длиннее хвост. Отношение ширины к длине это синус угла. Так ложатся брызги крови на месте убийства. С краской то же самое.

Я быстро замерил четыре пятна подряд. Быстро подсчитал, угол около двадцати двух градусов.

— Двадцать два градуса, — сказал я.

— И что это значит?

— Это значит, что капля сюда не падала. Ее принесло со стороны. — Я показал линейкой вдоль пола. — Отвесно девяносто градусов. Здесь двадцать два. Горизонтальная часть движения больше вертикальной в два с половиной раза. Падает капля со скоростью футов двадцать в секунду, значит, в сторону ее несет со скоростью под пятьдесят футов в секунду. Это тридцать узлов внутри здания, в закрытом коридоре. Снаружи больше.

Локхарт молчал секунды три.

— И хвосты показывают, куда дует ветер.

— Да это траектория. — Я провел линейкой по воздуху. — С востока на запад. Ровно. Все пятна в одну сторону, без разброса.

— И что нам с этого?

— Сейчас объясню.

Я поднялся на колено и посмотрел туда, где стоял дым.

Армейская шашка догорала у дальней стены. Ее бросили минуты четыре назад, белый дым уже редел, но на этаже все еще держалась пелена, хоть и неравномерно.

Основная масса дыма тянулась по помещению ровными полосами. Она тянулась от шашки через весь этаж к западным проемам, вытягивалась в них длинными языками и уходила наружу, в дождь. Полосы лежали параллельно, как борозды на вспаханном поле, и каждая показывала то же самое направление, что и хвосты брызг.

Кроме одного места.

Футах в тридцати от нас, правее, у наружного контура, дым вел себя иначе. Он подходил туда ровной полосой, а потом закручивался и шел обратно, против общего потока, превращаясь в небольшой медленный вихрь. Там белое не вытягивалось, а стояло и клубилось на месте, толще и плотнее, чем везде.

Я смотрел на это секунд десять.

— Локхарт. Видите, где дым крутится обратно?

— Вижу.

— За ним что-то стоит.

— С чего вы взяли?

— Потому что ветер так себя не ведет. — Я показал линейкой. — Обычно поток идет ровно, пока ему ничего не мешает. Когда на пути встает преграда, за ней образуется завихрение, воздух обтекает ее с двух сторон, а позади остается карман, в котором он крутится. Такое бывает во время движения грузовика на шоссе зимой, когда снег за кузовом летит вперед, а не назад.

— И что же там находится?

— Что-то высотой футов в пять и шириной футов в восемь. — Я прикинул размеры по размеру вихря. — На этом этаже такое может быть только одно, это штабель.

— Чего?

— Мешки с цементом. — Я показал левее, где у колонны стоял второй, маленький, из четырех поддонов. — Вон такой же. Мешок девяносто четыре фунта, на поддоне сорок мешков, поддоны в три яруса. Четыре тонны. Это единственное, что здесь само по себе стоит как стена, их никто не станет двигать.

Локхарт посмотрел туда и снова на меня.

— Митчелл, вы что, определили по дыму, где лежит цемент.

— Да, я определил, где они укрылись.

Он поднял брови.

— Вот почему, — сказал я. — Они стреляли оттуда. У них МАС-10, а это оружие страшное, если из него стрелять в упор. На тридцати ярдах разбрасывает так, что стрелять стоя бессмысленно. Значит, им нужно подойти. А подойти они могут только туда, где не бьет ветер и где дым держится дольше.

— То есть в этот же карман.

— Да. За штабелем у них подветренная сторона, дым оттуда уйдет последним.

Локхарт медленно кивнул.

— А если мы пойдем прямо на штабель в ту сторону?

— Тогда окажемся на открытой дистанции под автоматным огнем. — Я положил линейку. — И это будет наш последний рабочий день.

Он посмотрел на часы и опять на дым.

— Сколько у нас времени?

Я быстро прикинул. Шашка горела минуты четыре с лишним, ей остается ей немного. Главная масса дыма быстро уползет, но карман за штабелем будет держать белое облако дольше, потому что оттуда оно будет вытягиваться намного медленнее.

— Минуты полторы, — сказал я. — Девяносто секунд, не больше. Потом здесь все опять станет видно как на ладони.

— И куда мы потратим это время?

Я показал вправо и назад, за лестничную выгородку.

Там, за бетонным пилоном, шла шахта грузового лифта. Она еще не закрыта, проем затянут только сеткой, а по краю ее идет настил шириной футов шесть, огражденный доской.

Оттуда открывалась вся открытая часть этажа, включая подход к штабелю. При этом сам край шахты стоял в тени пилона и с той стороны не просматривался.

— Туда, — сказал я. — Пойдем не на них, а в сторону. Мы встанем у шахты, они сами выйдут на нас из дыма, когда решат, что нас уже можно взять.

— Почему вы думаете, что они пойдут?

— Потому что они слышали, как я топал по лестнице и орал про штурм, — сказал я. — И теперь им надо проверить, есть внизу кто-нибудь или нет. Проверять они пойдут под прикрытием дыма, пока он стоит.

Локхарт посмотрел на дым, на пилон и опять на часы.

— Девяносто секунд.

— Сейчас уже восемьдесят.

Мы пошли. Миновали неподвижное тело стрелка.

Двигались пригнувшись,