Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Два процента за чужой завод, который я даже не запустил. Похоже, система засчитала не работу, а то, что чужой узел меня признал.

* * *

Вдова сидит на стенке так же, как сидела, и смотрит на воду.

— Ну что, подумал? — спрашивает она без насмешки.

— Подумал, — говорю. — Скажи, а пещера у вас где? Куда детей водите, чтоб охотниками выходили.

Она поворачивает ко мне голову.

— Нет у нас своей пещеры. Мы к соседям водим, в Рудню. Там и пещера. Отцы наши туда водили, деды водили.

— Далеко?

— Неделя ходу. Три дня по тракту, а там у камня с тремя зарубками направо, на дорожку. Только дорожка та зарастает, по ней, почитай, и не ездит никто, одни рудненские к нам на обмен ходят. Ходили.

— А нынче?

Стеша молчит, глядя на воду.

— По весне приходил от них один, — говорит она наконец. — Соли выменять хотел, на руду, у них руда. Сказывал, перезимовали, да худо. А с лета ни слуху ни духу. Должны были к сенокосу прийти, за скотиной, как всегда ходили. Не пришли.

Она встаёт со стенки, отряхивает подол.

— Мы в этот год своих в пещеру не водили, — добавляет она, уже уходя. — Не до того было по весне. Из-за драки той всё.

* * *

Ночевать Стеша пускает нас к себе. Двор у неё маленький, но чистый, плетень поправлен, и у сарая сложены дрова, наколотые ровно, полено к полену. Ужинаем во дворе у огня: хозяйка ставит котелок похлёбки, мясной, густой, с репой, и хлеба к ней даёт по тонкому ломтю на каждого, больше нет. Пока мы едим, из избы дважды доносится кашель, детский, долгий, и оба раза она встаёт и уходит в дом, а потом возвращается и садится, ничего не говоря.

Когда она уходит в избу укладывать детей, Горан поворачивается ко мне.

— Ну, выкладывай, — говорит он. — Чего ты там у камня высидел. Я ж вижу, что неспроста про пещеру спрашивал.

Я рассказываю, как могу, его словами. Что завод у заводи живой, только силы ему не дают. Что сила к нему должна идти из Рудни, из ихней пещеры, а пещера та больна и тянет к себе всё, что может, и от завода, и от камней. Что место здесь худое не само по себе: камни запущены, а то, что они ловят, уходит в Рудню, и оттого тут люди и болеют. Что, пока та пещера больна, чисти здесь хоть все камни, легче не станет.

— И что ты хочешь? — спрашивает Горан, хотя ответ уже знает.

— В Рудню съездить. Поглядеть, что с пещерой.

— Нет, — говорит он сразу. — Не наше это дело, Ярка. Дома завод стоит, без тебя ни одной плитки. Корш плох, Грач с ногой, зима на носу. Неделю туда, неделю обратно, да там сколько просидишь, неведомо. А ежели там помирают все, так что ты им сделаешь? Ты один.

— Дядька Горан, ты слышал, что вдова говорила? Они до зимы разойдутся. Кто на Гряды, кто в Лысую, а кто и не дойдёт. Деревни не станет, и стада этого не станет, и завода у заводи. — Я перевожу дух. — А завод этот кожу делал. Сапоги на зиму, упряжь, тулупы на всю округу. Поднимем его, и Глухая Вода будет кожу менять на нашу плитку и на тёсовские доски, а не отдавать шкуры купцу сырыми за бесценок. А там, в Рудне, люди, может, мрут сейчас. Пещера ихняя тянет из них всё, как отсюда тянет. Мы будем знать и не поедем.

Горан смотрит в огонь и не отвечает.

— Я поеду, — говорит Радим. Он сидит у огня с самого ужина и до сих пор не сказал ни слова. — Телега отцова, мне и править. Отец сказал: смотри, что в округе. Вот и посмотрим.

Горан переводит взгляд с меня на Радима, потом на Ждана, который спит у сарая, свернувшись на рогоже. Долго молчит. Из избы опять доносится кашель, и он ждёт, пока тот не стихнет. Подбрасывает в огонь полено, ждёт, пока займётся.

— Тогда поутру, — говорит он наконец. — Стешу спроси, что с собой брать. Дорогу она знает лучше нашего. Он ложится у огня, отвернувшись к сараю, и больше ничего не говорит.

* * *

Первые три дня мы едем по тракту. После Глухой Воды он такой же, как до неё: широкий, укатанный, и у каждого камня свой просвет. Купец ходит здесь весной и осенью, и всякий, кто едет следом, чистит просвет у камня, где встал на ночь, так что дорога держится. Фон над трактом лежит низко и ровно. Ночуем у камней прямо на обочине, лошадь пасётся в траве по брюхо, а мы едим Стешин хлеб и Завидову солонину и спим без огня, потому что ночи ещё тёплые.

На четвёртый день, у камня с тремя зарубками, про который говорила Стеша, Радим сворачивает направо, на дорожку к Рудне.

Сначала она хорошая, хоть и узкая, в одну телегу. Колея ровная, натоптанная, и у ручья на глине остались отпечатки лаптей, засохшие, с трещинами по краям: весной по ней ходили. Рудненский мужик, что приходил к Стеше за солью, шёл, должно быть, здесь. Камни вдоль дорожки стоят реже, чем на тракте, но первый, что нам попадается, весной чистили: мох с него снят, просвет вокруг вырублен.

Потом дорожка становится хуже. Колея зарастает травой посередине, лес подступает ближе, и следующий камень мы видим уже во мху, с порослью у подножия. Вторым зрением видно, как фон над дорожкой понемногу густеет, и с каждым часом всё заметнее.

На второй день дорожка упирается в лес.

Не в стену деревьев, а в молодняк. Берёзки стоят прямо на колее, густо, толщиной в руку, выше лошади, и колея уходит под них и пропадает. Дальше видно только листву, светлую, плотную, и за ней темнее, где стоят деревья постарше.

Горан слезает с телеги, подходит к берёзкам и смотрит на них, уперев руки в бока.

— Вот так бывает, коли камень весной не почистишь, — говорит он. — Ещё лето не прошло, а уж берёзки стоят. До осени не почистить, так зимой тут лес в полную силу встанет, и дороги не