Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин

Остальные узлы пояса, те, что не переделывали ни разу, шли из других плавок. Их номера были разные.

Четырнадцать узлов, три переделки, одна плавка.

Я сел на табурет.

Болты тут ни при чем. Их меняли три раза именно потому, что никак не могли признать очевидное, конструкцию держат не болты, а металл вокруг отверстий.

Если сталь негодная, в ней повышенная сера или грубое зерно, прокат с расслоем, то под натягом она начинает трескаться по кромке отверстия, трещины идут от отверстия к краю. Снаружи, под суриком, этого не видно. Видно только одно, что соединение опять ослабло.

Тогда на объект приезжают, велят распустить болты и поставить новые. И так делали три раза за лето.

Я посмотрел в графу приемки.

Фамилия инспектора стояла в каждой записи одна и та же. Во всех сорока двух записях по этим четырнадцати узлам, за май, июль и сентябрь, приемку подписывал один и тот же человек.

Я пролистал журнал в обратную сторону, на другие участки.

Там фамилии инспекторов менялись. Их было четверо, они шли вразнобой, как и положено, потому что инспекторы работают по графику и разной загрузке.

А на поясе всегда один.

Я положил карандаш. Внизу я говорил Локхарту, что все сходится слишком хорошо, и объяснил ему про срыв вихрей и шквальный ветер. Я считал, что понимаю, зачем человек ставит термит на пояс ферм.

Теперь, с журналом на коленях, я уяснил другое. Человек, который хочет свалить башню, не чистит узел шкуркой и не размечает на нем мелом прямоугольник по угольнику. Он не оставляет рядом ножовку по металлу и банку с маркировочной краской.

Все это делает человек, который хочет вырезать из узла кусок стали и отдать его в лабораторию. А термит у него стоит тут не для того, чтобы жечь металл. Термит, чтобы с ним разговаривали и наконец услышали.

Я собрал в папку сертификаты, сложил ее вместе с журналом и сунул под пиджак, прижав локтем. Фонарь взял в левую руку.

В этот момент этаж залило светом. Белая вспышка прошла через все проемы разом, и каркас на секунду стал черной решеткой на белом.

Потом наступила темнота. Через мгновение раздался удар грома, как хлопок прямо над головой, сталь отозвалась на него протяжным гулом.

Шквальный ветер добрался до башни. Все, что было до этого, оказалось только легким сквозняком.

Теперь в проемы ударило по-настоящему. Вагончик бытовки повело, он скрипнул на подкладках и сдвинулся дюйма на два. Полиэтилен на окне лопнул с треском и вылетел наружу вместе с кнопками. Со стола снесло бумаги, календарь с рекламой инструмента улетел в темноту.

Я вышел наружу, пригнувшись и держась за дверной косяк.

Этаж превратился в сплошную трубу. Дождь бил повсюду в нем уже не разобрать отдельных струй.

Ветер нес мусор, обрывки мешков, щепу, кусок рубероида, который прошел через весь этаж на уровне пояса и исчез в западном проеме.

За наружным контуром, в полусотне футов, медленно двигалась стрела башенного крана. Заремба освободил ее перед уходом, теперь она стояла по ветру и ходила, как флюгер, вправо и влево на несколько градусов.

Я пошел к лестнице, вдоль внутренней стены, боком, держась за выпуски арматуры. На полпути увидел его.

Он прошел по открытой части этажа, в двадцати футах от меня, слева направо, от северной лестницы к тому маршу, который ведет наверх, на кровлю.

Высокий. Худой. Без каски, видимо, сорвало или он снял сам.

Седые волосы прилипли к черепу. Брезентовая куртка намокла от дождя и потемнела.

Он шел прямо, выставив вперед левое плечо против ветра, ровным шагом. Его при этом качало, но он упрямо выравнивался и шел дальше.

К груди он обеими руками прижимал старый кожаный портфель с двумя пряжками, с такими офисные работники ходят в контору. Он держал как ребенка, обеими руками, прижав к себе, закрывая от дождя.

В правой руке у него, поверх портфеля, еще и пистолет.

Я видел его пока он пересекал открытое место. Потом он дошел до марша, взялся за поручень и начал подниматься. Щатем его скрыла темнота лестничной клетки.

Я стоял с журналом под пиджаком и смотрел ему вслед.

Наверху, над кровлей, вспыхнула вторая молния, на секунду стало видно все: решетку каркаса, стрелу крана, косые линии дождя и пустой марш, уходящий вверх.

Я повернулся и пошел к лестнице, вниз, за Локхартом. Когда мы вернулись, то пошли дальше.

На кровлю ведет последний марш, короткий, в двенадцать ступеней, выходит он не в дверь, а в люк, прикрытый стальной крышкой на петле.

Крышка стояла откинутой и хлопала на ветру.

Локхарт поднялся первым и остановился на предпоследней ступени, подняв руку.

— Держитесь левее, — сказал он мне через плечо, и ветер забрал половину слов. — Там у края ничего нет.

Мы вылезли.

Кровля это плита перекрытия с уложенным поверх временным настилом из досок, местами прихваченным к арматуре проволокой. По краю шло ограждение из двух рядов проволоки на стойках, и часть стоек стояла криво. Ни парапета, ни бортика.

Вода не оставалась на настиле. Ветер гнал ее по доскам сплошной пленкой, от восточного края к западному. Пленка уходила через край и срывалась вниз, в пустоту.

Шестьсот футов до земли.

Я ощутил это не глазами, а ногами. Доска под подошвой чуть подалась, я тут же мгновенно решил, что стоять тут нельзя.

Кран стоял справа, ближе к северной стороне. Его башня уходила вверх еще футов на сорок, решетчатая, из уголка, с лесенкой внутри.

Основание опиралось на четыре стальные балки, пропущенные через перекрытие. У основания стоял противовес и лебедка в железном кожухе.

Стрела шла поперек неба, черная и длинная, медленно ходила вправо и влево. Расторможенная, она стояла по ветру, как флюгер.

При каждом порыве ее уводило на несколько градусов, а потом она возвращалась. С гака свисал стальной трос с пустым крюком, он мотался на двадцать футов в стороны.

Внизу на настиле лежал застропленный блок вентиляционной установки, серый железный ящик размером с легковой автомобиль, который так и не подняли сегодня утром. Четыре стропа от него шли вверх и собирались в кольцо, а оно лежало на настиле, мокрое и блестящее.

Кросс стоял у основания крана.

Он стоял между лебедкой и опорной балкой, под прикрытием кожуха, ветер там меньше. Стоял прямо, без упора, расставив ноги и твердо держался на ветру.

Портфель он прижимал к груди левой рукой.

В правой у него был армейский пистолет «Кольт», сорок пятого