(не) Просто безбашенный - Максим Арх

— Рискнём, — сказал он.

— Риск — благородное дело! — отозвался я и добавил: — Товарищ лейтенант, мне в кабину второй нужен. Тот, кто хоть немного по-немецки понимает.

— Кто? Полозов, Клишевский…

— Оба ранены и могут привлечь ненужное внимание. Мне здоровый нужен. Думаю, Семён Романович подойдёт. Тем более он и полуторку водил и если что, меня подменит. — Я повернулся к Гриньковичу: — Семён Романович, ты не против?

— Нет, — ответил тот, поправляя грязную гимнастёрку.

— Нервы-то в порядке? — спросил его лейтенант.

— В порядке, — твёрдо сказал Гринькович. — Не подведу!

Тяпушкин с Кузьмой и Дацкевич с Бабкиным, едва переведя дух, ушли за Ковалёвым. Маша пошла с канистрой вдоль раненых, наливая каждому по крышке.

Гринькович тем временем умывался над той же канистрой. Маша подошла и забрала её у него из рук.

— Давайте полью, Семён Романович.

Потом он влез в подходящий китель, который остался от унтера, застегнулся до горла и надел кепи. Брюки и сапоги натягивать не стал.

— Из кабины не видно.

— А если выходить придётся? — спросил я. — Будешь наполовину немец, наполовину наш, да ещё в болотной грязи. Переодевайся весь.

Гринькович вздохнул, но спорить не стал и переоделся целиком.

Вторая ходка вернулась быстрее первой. Ковалёва принесли на носилках, а молчаливый доковылял сам.

Сапоги солдата достались Тяпушкину. Слава размотал с ноги мох и бересту, в которых ходил с самого болота, натянул обувь и притопнул.

— Хорошо сидит! — радостно произнёс он.

— Главное эти не потеряй, — хмыкнул с носилок Полозов.

— Не волнуйся, не потеряю. Буду беречь как зеницу ока.

Тут Зубров словно вспомнив, повернулся ко мне и произнёс:

— Как мне доложили, вы колесо наспех закрутили. Не отвалится?

— Надо подтянуть, — кивнул я, доставая из кабины сумку с инструментами.

— Не пачкайся! Я сделаю, — забрал у меня ключи Кузьма. — Тут делов то на две минуты — только гайки подтянуть.

Ковалёв, которого только что опустили на землю, посмотрел, как ефрейтор крутит, и не выдержал:

— Товарищ ефрейтор, не по кругу надо, а крест-накрест. А то перекосишь.

Кузьма что-то буркнул себе под нос, но очерёдность поменял и стал тянуть как надо.

Маша открыла немецкую аптечку. В ней оказалось несколько бинтов. Первым делом она положила мазь и туго забинтовала мою ладонь, которой придётся крутить руль.

Потом взялась было за остальных, но Зубров её остановил:

— В кузове перебинтуете. А отсюда нужно уезжать.

— Есть, — ответила девушка и сунула аптечку под мышку.

Пока раненых несли к машине, командир объяснял, что говорить, если остановят:

— Везли миномёт к болоту, роту не нашли, едете назад. Говорить будешь ты, Безбашев. Гринькович на подхвате.

Мой напарник кивнул и лейтенант стал объяснять тем кто поедет в кузове.

— Если кто-то полезет под брезент, по команде «Бой!» прыгать через задний борт и сразу бить по немцам, — сказал он. — Тяпушкин с Кузьмой — влево, Дацкевич с Бабкиным — прямо, Мельников и я — вправо. Остальные стреляют по обстановке, поддерживая тот фланг, где нужна помощь. Все всё поняли?

— Да! — довольно дружно ответили бойцы и мы стали грузиться.

Миномёт и два ящика задвинули к самой кабине, раненых уложили, а здоровые сели у заднего борта, чтобы в случае опасности прыгать первыми. Тяпушкин с Кузьмой натянули свои гимнастёрки, вытряхнув из них труху от носилок. Хлеб из ящика с пайками раздавали уже в кузове. Снайперский карабин я отдал Дацкевичу, а в кабину взял штатный карабин.

Гринькович сел рядом со мной и выдохнул:

— Ну, с богом.

Тронулись. Я вывел машину из лощины на дорогу, и мы поехали вперёд. Было видно, что Гринькович стал сразу заметно нервничать. Но первые пять минут он молчал. Однако вскоре не выдержал.

— Ваня, а если всё же остановят? — спросил наконец он.

— Говорить буду я. А ты — унтер. Просто кивай и делай строгое лицо.

— Постараюсь…

Дальше ехали молча. Ельник по сторонам сменился берёзами, потом снова пошёл ельник. Я смотрел вперёд, а заодно и в зеркало заднего вида: там было пусто.

Повозка показалась из-за поворота, когда я уже начал думать, что до опушки мы доедем одни. Шла она нам навстречу шагом. Пара гнедых, высокий фургон под брезентом, а на передке сидел пожилой усатый немец в пилотке. Больше никого.

— Ваня, — сказал Гринькович, не разжимая зубов.

— Вижу. Сиди, как сидел и не дёргайся.

Дорога была узкая. Я сбавил ход, принял к обочине и остановился: пусть проезжает.

Обозник поравнялся с кабиной и махнул нам рукой, по-свойски, как машут соседу через забор. Я вяло махнул в ответ.

Потом обозник что-то спросил, крикнув прямо в моё окно. Только левое ухо у меня почти не слышало, и из всего вопроса я разобрал одно слово: «Kamerad». Гринькович, сидевший дальше от окна, расслышал всё и замер сглотнув ком в горле.

Переспрашивать было нельзя и я просто показал большим пальцем назад, туда, откуда мы ехали: мол, там.

Обозника такой ответ устроил. Он кивнул, усмехнулся в усы и тронул лошадей. Повозка проехала мимо.

Я сразу тронулся. В зеркальце повозка уходила назад, к болоту.

— Что он хотел? — спросил я.

Напарник вытер лицо рукавом унтерского кителя.

— Ух, пронесло…

— Так что он хотел-то?

— Спрашивал, не видали ли мы где тут ихней полевой кухни. А ты ему пальцем назад показал. Теперь поедет искать.

— Вот как? Гм… — задумчиво произнёс я, а потом добавил: — Жаль, не видали. Я бы и сам от супа не отказался.

Гринькович покосился на меня и тихо, сквозь зубы, засмеялся.

Нужная нам опушка открылась довольно скоро. Лес впереди поредел и дорога вышла к полю. Я остановил машину под последними елями, в густой тени, и заглушил мотор.

Стало тихо. Из кузова не доносилось ни звука. Я негромко крикнул туда.

— Стоим! Осматриваемся! — И поднял бинокль.

Дорога за опушкой шла под уклон через поле к речке, которой с сосны я не разглядел.

Туда, вниз, я и смотрел, когда в бинокль неожиданно ударил блик. Он вспыхнул и погас, а потом вспыхнул снова, немного левее.

Я подкрутил колёсико. У самой воды на дороге стояла другая повозка. Возле неё были солдаты, и один из них держал поднятую руку, останавливая. На груди у него, когда он поворачивался к солнцу, загоралась металлическая бляха. У второго тоже был подобный аксессуар.

«Бляха на цепи, поверх кителя. Такую в вермахте носили только одни — полевая жандармерия, — отметил я. — Цепные псы, Kettenhunde. Их так свои же и прозвали, за эту самую цепь».