Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин
— Почему же можно. Только вы им этим скажете «здравствуйте, я у вас дома». — Градек достал из сумки моток медного провода, нож и коробку с клеммами. — Поэтому мы ее не рвем, а сажаем ее на закоротку.
Он объяснял на ходу, не переставая работать.
Электрозапал срабатывает от тока. Если соединить оба проводника магистрали между собой накоротко, до того места, где сидят запалы, ток пойдет по перемычке, как по короткой дороге. Тогда в запалы не попадет ничего, сопротивление перемычки меньше в сотни раз.
При этом линия остается целой. Для их контроля цепь вроде как не меняется.
Градек зачистил изоляцию на обеих жилах, не перекусывая их и оголив по полдюйма. Скрутил перемычку из медного провода, накинул и затянул клеммами.
Проверил пробником, маленькой лампочкой с батарейкой на двух проводах. Потом обмотал изолентой и подписал на ленте карандашом: «1».
Потом нашел вторую ветвь и проделал то же самое.
— Теперь можно чистить, — довольно сказал он.
Запалы он снимал голыми руками, по одному, предварительно разведя провода и замкнув их концы между собой. Вынимал лепешку запальной смеси из гнезда, клал в отдельный жестяной ящик с песком и закрывал крышку.
Четырнадцать запалов легли в ящик за сорок минут. Сами шашки выносили потом, уже по четверо рабочих, в стальных ящиках с ручками, по две шашки в ящик, в песке.
— Они не взорвутся, — сказал Градек, увидев мое лицо. — Термит вообще не взрывается. Он горит. Но горит так, что сквозь ящик уйдет в пол, а потом в пол следующего уровня, и еще ниже. Поэтому несем в стали и с песком, курить никому не даем.
Ящики понесли вниз пешком, по той же лестнице, по которой пятнадцать минут назад ушли монтажники.
Лестницу уже всюду залила вода. Она шла сверху, с открытых этажей, по ступеням, тонкой пленкой. Собиралась на каждой площадке и падала дальше.
Нести по такой лестнице восемьдесят фунтов стали вдвоем работа не для пожилых работяг, мы делали это с остановками на каждом десятом этаже.
Беглецов Каллахан взял на двадцать втором этаже без единого выстрела.
Подробности мы узнали уже внизу, но сложилось все просто.
Трое побежали по северо-западной лестнице, двигались быстро, пока пересекали закрытые этажи. На тридцать шестом уровне лестница выходит на открытый участок, марш там идет снаружи ядра, вдоль наружного контура, перила заменены проволокой.
Туда они и выскочили на полном ходу. Ветер к тому времени рвал со скоростью под сорок узлов, бил прямо в этот участок.
Первого беглеца сбило с ног на второй ступени и протащило по площадке к ограждению. Проволока выдержала. Он поднялся и после этого шел уже на четвереньках.
Дальше они спускались медленно, прижимаясь к стене, потеряли на этих четырнадцати этажах минут двадцать.
А навстречу им, снизу, шла группа Каллахана, восемь человек в касках и дождевиках, с фонарями, растянувшись по лестнице.
Встретились на площадке двадцать второго. Сверху шли трое беглецов, мокрые насквозь, вымотанные спуском, в ссадинах от проволоки. Снизу восемь свежих агентов, так что беглецам некуда было деваться в узком бетонном колодце.
Каллахан рассказывал потом, что ему даже не пришлось ничего говорить.
Первый поднял руки сам, еще даже не услышав команды и сел на ступеньку. Обыскали их тут же, на площадке.
У двоих нашли МАС-10 с пустыми магазинами. У третьего пистолет и две снаряженные обоймы.
Ни у кого не было документов, ключей или бумажника. Зато у всех троих в карманах новые двадцатки одной пачкой.
Внизу, в вагончике табельной, их посадили порознь и стали описывать найденные вещи.
Я стоял у печки с портфелем Кросса под мышкой, мокрый до нитки, и смотрел, как работает Каллахан. Он снял с одного из них мокрую армейскую куртку, развернул ее и поднес к лампе.
На правом плече остался темный прямоугольник, там, где когда-то пришивали нашивку, ткань выгорела меньше, чем вокруг. Нашивку спороли еще недавно, в проколах еще оставались нитки.
— Знакомая форма, — сказал Каллахан и повернул куртку к свету боком.
Потом он велел задержанному закатать рукава.
Тот не стал спорить. На левом предплечье, у локтя, татуировка, короткий рисунок с тремя буквами и цифрой, синий, старый, расплывшийся по краям.
Каллахан посмотрел на нее секунд пять и позвал меня.
— Митчелл. Вам это говорит что-нибудь?
Я наклонился. Я видел такую же недавно, на фотографии из филадельфийского отделения, в деле, по которому брали людей Такера. Это их метка, ее кололи тем, кто сидел по общему делу шестьдесят восьмого года.
— Это Филадельфия, — сказал я. — Остатки синдиката Такера. После августа часть разъехалась, а некоторые ушли с концами.
Каллахан бросил куртку на стол.
— Вот и хорошо, — сказал он и показал в окно, туда, где над пустырем в сплошной серой воде стояла башня. — Местеые мафиози на такое не пошли бы, — сказал Каллахан. — Ни за какие деньги. Бомба в здании суда и стрельба по федеральным агентам это не их стиль, в этом городе такого не делают уже сорок лет. Сразу ясно что это чужие.
— Их наняли.
— И не я знаю кто это сделал. — Он застегнул пальто. — Но кто-то в этом городе дал наводку, где таких искать. Этого человека я вам найду сам, еще до Рождества.
Снаружи, у ворот, монтажники Салливана грузились в два крытых грузовика, присланных конторой. Они шли через двор под сплошным дождем, по щиколотку в желтой жиже, держа каски в руках, никто из них не оглядывался на башню.
Стрела крана все также ходила по ветру, вправо и влево, трос с пустым крюком мотался в стороны.
* * *
Контрольную вырезку материалов назначили на четверг, на девять утра.
За два дня до этого стройку закрыли, подрядчика отстранили от работ, а башню осматривала комиссия городского управления строительных норм. Шквал прошел в среду к полуночи.
Утро четверга выдалось ясное, холодное, с тем прозрачным светом, который бывает над озером после грозы. Ветер упал до десяти узлов, каркас теперь перестал гудеть.
К половине девятого на сорок первом этаже собралось четырнадцать человек, больше, чем работало тут в обычный день.
Судебный исполнитель округа, Мартин Ф. Дейли, шестидесяти лет от роду, в сером костюме и калошах поверх ботинок, с портфелем и журналом в клеенчатой обложке. Он единственный пришел в костюме, ни разу за все утро не притронулся ни к чему, кроме своих бумаг.
Доктор Эрнест Б. Линдквист,