Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Не трогать, так не трогать, — отозвался от печи Евсей.

Тут вернулся Прохор с пустыми ведрами. Он поставил их у входа и замер, глядя на штоф у меня в руках. Ноздри у него дрогнули. Митрофан заткнул пробку кое-как, и от горлышка тянуло спиртным даже на шаг.

— Это что ж там у тебя, голубчик?

— Фогель прислал слабительное. Не трогай.

— Больно надо мне твое казенное, — буркнул Прохор и отвернулся.

Я хотел отнес штоф за полог и поставил на полку над лавкой, повыше.

Прохор взял кружку и пошел по рядам с соленой водой. Руки у него тряслись так, что вода плескала через край. У полога он задержался и еще раз оглянулся на полку.

* * *

— Опять, Василий, — поутру Фрол кивнул на троих у дальней стены дизентерийной половины. — Соленую воду пьют исправно, а все без толку. А тот, что против бритья кричал, и вовсе с ведра не слезает.

Он лежал крайним, и щеки у него запали так, что нос заострился. Я защипнул ему кожу на тыльной стороне ладони. Складка расправлялась медленно, воды в нем почти не осталось.

Соленое питье его еще держало, но расстройство не останавливало. Обычный уголь из нашей печи помогал лишь тем, кто маялся полегче, а для тяжелых его уже не хватало.

Нужен был уголь совсем другого толка, и такой я мог выжечь сам.

В обычной печи дрова горят на открытом воздухе: снаружи чурка сразу берется пеплом, а внутри остается плотной и забитой тяжелой березовой смолой. Сдувай с такого угля золу, не сдувай — толку от него немного, впитывать отраву в кишках ему попросту нечем.

Углежоги, которые готовят звонкий древесный уголь для кузниц, делают иначе. Дрова складывают в кучу, наглухо укрывают дерном с землей и оставляют лишь узкие продухи для дыма. Без доступа воздуха дерево внутри не сгорает в пепел, а долго томится в лютом жару, пока из него паром не выйдет вся вода и деготь.

Тогда и остается чистый уголь, пропеченный до самой сердцевины — легкий, звонкий и весь в мельчайших порах, точно губка. Такой потянет в себя гниль и заразу вдесятеро сильнее печного.

Строить такую кучу мне было негде, да и столько угля не требовалось. Хватило бы горшка с крышкой, замазанной глиной, чтобы внутрь не попадал воздух. Одного горшка хватило бы на весь сарай, и еще осталось бы.

Просить готовый уголь было не у кого. Кузни стояли при полках, далеко от нас. Уголь у кузнецов шел в горн по счету. Да и жгли его в ямах, и он шел пополам с землей и золой.

Только горшка у нас не было, глиняную посуду в лагере давно расхватали полки. Да и наша печь для этого не годилась. Дым пошел бы прямо на больных, к тому же жару в ней не хватало. Жаркая печь была одна на весь лазарет, под котлами в бане у прачек.

Евсей наколол мне березовых чурок помельче, с палец толщиной. Я сложил их в мешок и пошел к Аксинье.

В бане, как всегда, стоял пар. Аксинья у котла обернулась и уперла руки в бока.

— Опять ты? Мало мне в тот раз голландца было? Чего на этот раз удумал?

— Горшок мне нужен и место у твоей печи на полдня. Уголь для больных жечь буду.

— Горшок ему! — Аксинья всплеснула мокрыми руками. — Да у меня их два и осталось, остальные девки побили. А в печи у меня щелок кипит, не до твоих углей.

— Котлам я мешать не стану, мне только в самый жар горшок поставить. Животом у меня трое мучаются, и простой уголь их уже не берет.

Аксинья поворчала, но полезла под лавку и выставила два закопченных горшка. У одного край был отбит.

— Глину вон в корыте возьми, мы ею печь подмазываем. И смотри мне, Васька. Расколотишь, так я с тебя за них спрошу.

Я плотно набил первый горшок чурками доверху. Накрыл крышкой и толсто обмазал по краю глиной, чтобы не осталось ни одной щели. Чем меньше воздуха попадет внутрь, тем лучше, так я рассудил.

Отодвинул горшок кочергой в топку, в самый жар под котлом. Девки косились на меня и шептались. Скоро глина на крышке пошла трещинами, и из них потянуло едким дымом.

Дверь бани открылась, и с холодом ввалился Митрофан. В руках он держал узел белья из своего сарая. Он сразу закашлялся от дыма и замахал рукой.

— Тьфу ты, дым-то какой! И вонь… — Он увидел меня у топки и скривился. — А, это ты, парень. Мне скоро батюшке Генриху про ревенную водку ответ держать, а ты тут горшки жжешь. На кой-они тебе? Все одно помрут твои, хоть ты весь лагерь пережги.

Ответить я не успел. В топке глухо ухнуло, и горшок разорвало. Крышка со звоном ударилась о котел, по полу брызнули черепки и горящие чурки.

Девки с визгом шарахнулись к стенам. Митрофан отпрыгнул так, что сел на лавку вместе со своим узлом.

— Ох, грехи наши, чуть не пришиб, окаянный! — Он перекрестился. — Ты что ж творишь-то?

— Горшок! — ахнула Аксинья. — Я ж говорила тебе, Васька!

Я затоптал горящие чурки и присел у топки поглядеть, что осталось от горшка. Чего-то подобного следовало ожидать. Неприятно, конечно. Но наивно было бы думать, что с первого раза все выйдет тютелька в тютельку.

Я перебрал в голове, что случилось. Береза в жару отдает пар и дым, а уходить им из горшка было некуда. Глину я положил наглухо, и пар разорвал горшок изнутри. Воздух внутрь пускать нельзя, это я рассчитал верно. А вот выход для дыма оставить не догадался.

— Второй будет целый, слово даю, — сказал я Аксинье. — В этот раз все пойдет как надо, а за этот горшок я тебе отработаю.

— Да уж будь любезен, — проворчала она, но спорить не стала.

Я набил и обмазал второй горшок так же, как первый. Только перед тем, как ставить его в топку, проткнул глину на крышке тонкой щепкой. Вышла дырка не толще соломинки. Дым через нее выйдет, а воздуха внутрь много не попадет.

Митрофан уходить не спешил. Он сидел на лавке с узлом на коленях и поглядывал на топку.

Скоро из дырки потянулась тонкая струйка дыма. Потом над ней вспыхнул синеватый огонек и заплясал на крышке. Девки снова зашептались, а Митрофан привстал.

— Это что ж у тебя там горит?

— Дым горит, что из березы