Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Запчасть, товарищ капитан, — сказал он. — На ходу. Сама себя возит.
Капитан Ремизов поднял глаза от блокнота, и оказалось, что глаза у него карие, внимательные и немного усталые, как у врача в конце длинного дня.
— Удобно, — сказал он и что-то записал строчки в две, мелко и ровно. — Дальше. Ручной пулемёт Дегтярёва, номер стёрт. В ведомостях вооружения роты не числится. Я его видел в мае, в Андимешке, у вас в кузове, под брезентом. Брезент ветром откинуло.
— Это какой же? — спросил Лукич, подумав. — А, этот. Так это утопленник, товарищ капитан.
— Утопленник?
— Он утонул, — объяснил Лукич серьёзно и подробно, как объясняют новенькому, куда класть сапоги. — В сорок первом году. Под Вязьмой. Его списали. Акт есть. А что списано, того нет. Меня так двадцать лет учили.
— А что же я тогда видел?
— Утопленника и видели, — сказал Лукич. — Они, товарищ капитан, иногда всплывают.
У Гены Сазонов тихо закашлялся под машиной, и кашлял долго, с привизгом. Капитан Ремизов не улыбнулся, но и не рассердился, а снова что-то записал, и Кольке стало холодно именно от этого: от того, что ни смех Лукича, ни его хитрость, ни его «по-людски» не задевали этого человека ни в ту, ни в другую сторону, а просто уходили в блокнот, строчкой, мелко и ровно.
— И последнее, — сказал капитан. — Верблюд.
— Тягловая единица кухни.
— Я читал, — сказал капитан, и в первый раз в голосе у него появилось что-то похожее на интерес. — Бумага из Баладжар, за подписью начальника эшелона. Хорошая бумага. С печатью. Я таких бумаг за войну видел немного. — Он закрыл блокнот, сунул его в карман и застегнул пуговицу. — Спасибо, товарищ старшина. Вы мне очень помогли. А сержанта Бирюкова не позовёте? Вон он, у студера, с ключом стоит. Уже минут десять стоит.
Лукич посмотрел через поляну на Кольку, и Колька положил ключ на крыло Гены и пошёл.
Пока он шёл, Лукич успел подойти к нему навстречу с пустым ведром, будто за водой, и на ходу, не поворачивая головы, сказать вполголоса:
— Батя. Это не Гвоздев. У этого живота нет.
Разговаривали они на краю сосняка, на поваленной сосне, которую кто-то уже оботрал на лапник. Капитан Ремизов сам выбрал место, сам сел первым, аккуратно подобрав полу плащ-палатки, и показал Кольке рукой рядом с собой, как показывают гостю. Отсюда была видна вся рота: кухня, студеры под соснами, Учёт на верёвке и Захар, серый, один серый среди зелёных.
Блокнот капитан на этот раз не достал.
— Вы меня помните, Бирюков? — спросил он.
— Помню. Андимешк.
— Андимешк, — согласился капитан с лёгким удивлением, будто и не надеялся. — У вас хорошая память. Я там не подходил. Я вообще стараюсь не подходить, сержант, люди при мне начинают разговаривать не так. А вы тогда разговаривали так, что заслушаешься. С американским сержантом. Про тормозные цилиндры. Я, правда, по-английски читаю плохо, а на слух и вовсе ничего. Но цилиндры понял. И ещё понял, что сержант вас понимал. Всё. С первого слова. Он даже спросил вас в конце, из какого вы штата. Это слово я знаю. — Он помолчал. — Где вы учили английский, Бирюков?
Колька смотрел на Захара через поляну. Он давно знал, что кто-нибудь когда-нибудь это спросит, и давно приготовил ответ, и теперь, когда надо было его сказать, ответ оказался таким же серым и таким же одиноким, как Захар среди студеров.
— В МТС, — сказал он. — У нас в МТС был трактор американский, «Фордзон». Старый. Инструкция была по-английски. Я по ней учился. Со словарём.
Капитан Ремизов выслушал это с вниманием, не перебивая, и кивнул, будто именно так и думал.
— Хорошая у вас МТС, Бирюков, — сказал он. — Американская.
Кольке стало холодно так, как не было холодно на льду у Калача. Эти слова он слышал уже дважды. В сорок первом их сказал Рудаков, тогда ещё майор, из кузова полуторки, с перебитыми ногами, и это было неважно. В сорок втором их сказал Лукич у ведра с водой, в степи, когда Колька слишком долго смотрел на чужой студер, и это было смешно. А теперь их сказал человек, который не знал ни того раза, ни другого, и придумал их сам, независимо, из того же самого материала, и от этого было страшно. Значит, это не шутка. Значит, это видно.
— А вот ещё, — сказал капитан тем же ровным голосом. — У вас в роте, Бирюков, рассказывают, что вы всё знаете наперёд. Шофёр Сидоренко рассказывает особенно хорошо. Что вы в июле прошлого года, на Осколе, сказали старшине: Паулюса возьмём. В июле, когда мы отступали к Волге и никто ещё не знал фамилии Паулюс. И что про Смоленск вы сказали дату. Двадцать пятое. За десять дней. Регулировщице.
— Догадывался, — сказал Колька. — Карту смотрю. Газеты читаю. По дорогам видно, кто куда едет.
— Двадцать пятое в газетах не писали, — мягко сказал капитан.
— Не писали.
Они помолчали. У кухни Лукич стучал половником по краю котла чаще, чем нужно, и не смотрел сюда совсем, совсем не смотрел.
— Я запрашивал ваши бумаги, — сказал капитан, и было слышно, что он не читает, а помнит наизусть. — Бирюков Николай Андреевич, двадцатого года, деревня Пустошка Рязанской области. Шофёр третьего класса с тридцать девятого. До войны возил зерно в колхозе, за три года два взыскания за поломки. В июле сорок первого контузия под Смоленском. А после контузии, Бирюков, у вас не было ни одной поломки. Ни одной за два года. Зато есть орден, медаль, мост у Калача, и вся рота зовёт вас Батей, хотя вам двадцать три года.
— Контузия, — сказал Колька.
— Контузия многое объясняет, — согласился капитан Ремизов. Он поднялся с бревна, отряхнул плащ-палатку от хвои и надел фуражку. — Не всё, конечно. Но многое. Вы не беспокойтесь, сержант. Я ничего не решаю. Я записываю. Решают другие, и не скоро. — Он посмотрел через поляну на Захара, и Колька впервые увидел, что глаза у него на секунду стали не усталые, а такие, как у танкистов на броне, когда из леса вышел серый ЗИС с крестом. — И вот что ещё,