Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Колька не ответил.
Лукич долго сидел, привалившись к тёплому боку Учёта, и Колька видел в темноте, как он перебирает пальцами на колене, то загибает, то разгибает, будто считает что-то, что никак не сходится.
— Я тебя не спрашиваю, что, — сказал он наконец. — Я два года не спрашиваю и теперь не спрошу. Ты мне только одно скажи, и я спать пойду. Ты наш?
— Наш, — сказал Колька.
Лукич кивнул, один раз, и стал подниматься, кряхтя и опираясь о верблюжий бок, и Учёт терпеливо вынес и это.
— Ну и ладно, — сказал Лукич сверху. — Остальное не на учёте.
И ушёл к кухне, круглый, припадая на правую, и по дороге подбросил в гаснущий костёр полено, чтобы тот дотянул до утра.
А Колька остался сидеть у Учёта и слушал, как дышит верблюд, ровно и глубоко, как дышат только самые спокойные существа на земле, и смотрел на зарево за соснами. До Днепра было вёрст сорок. До Берлина, куда они с капитаном Ремизовым ехали в одну сторону, было полтора года с лишним. Это он знал точно, до дня, и никому не сказал бы этого ни за что.
Глава 14
К Днепру вышли второго ноября, на рассвете.
Рота шла всю ночь песчаными лесными дорогами, без фар, за танками, и к утру лес вдруг кончился, и дорога вышла на высокий песчаный берег, и внизу, под берегом, лежала вода. Она была широкая, серая, ноябрьская, с туманом, который лежал на ней клочьями, как вата, и за туманом, далеко, темнел другой берег, низкий, с колокольней и чёрными крышами. Там был Лоев. Там с середины октября держалась пехота на песчаной полосе, которую в сводках называли плацдармом, а сама пехота называла совсем по-другому.
Кравчук остановил свой студер на самом краю обрыва, хотя никто не останавливался и останавливаться было нельзя, вылез из кабины и пошёл вниз.
Колька шёл следом на Захаре и тоже остановился, потому что объехать студер было негде, и за ним остановилась вся колонна, и где-то сзади Синицын высунулся из кабины и что-то спросил. Лукич ему ответил, и Синицын спрятался.
Кравчук спустился по песку к воде, неторопливо, как ходил всегда, и остановился у самой кромки, где песок становился тёмным и мокрым. Постоял. Потом снял пилотку, сунул её за ремень и стал на одно колено, седой, тяжёлый, с висячими усами.
— Ось вона, — сказал Кравчук воде. — Дніпро.
Он зачерпнул воду двумя ладонями, долго смотрел в них, будто вода в ладонях была другой, чем в реке, и умылся. Умылся не так, как умываются на войне, наскоро и чтобы смыть сон, а неторопливо, основательно, с фырканьем, с удовольствием, как умываются дома в воскресенье утром из кадки у крыльца. Потом зачерпнул ещё раз и попил из ладоней, медленно, держа воду во рту, прежде чем проглотить, как пьют вино, которое берегли до свадьбы. И встал, и обернулся наверх, к роте, и лицо у него было мокрое и счастливое, как у ребёнка, которому наконец дали то, что обещали с самого утра.
— Мягше, — крикнул он наверх. — Чуєш, Батько? Я ж казав. Мягше!
Из кабины его студера высунулся Петя Лаптев, сонный, взъерошенный, посмотрел вниз и скатился по песку к Кравчуку, на спине, как с горки. Кравчук поймал его за шиворот у самой воды и поставил на ноги.
— Дивись, хлопче, — сказал он. — Оце вона. Я тобі два тижні розказував. Тепер дивись. І спробуй. Не так, двома. Отак.
Петя сложил ладони лодочкой, как показал Кравчук, зачерпнул и попил, и скривился от холода, и посмотрел на Кравчука с сомнением.
— Вода как вода, — сказал он честно. — У нас в Смоленске тот же Днепр.
— Тот же, та не той, — сказал Кравчук, нисколько не обидевшись. — У вас він ще малий. Ще дитина. А тут він уже хлопець. А в нас, у Каховці, він уже дорослий чоловік. Великий. Спокійний. І вода в нього тоді м’яка, як в дорослого. Він же все від сих берегів несе. Усю дорогу.
Наверху стояла вся колонна, и никто не сигналил. Колька сидел в Захаре и смотрел вниз, на них двоих у воды, и слышал, как рядом, у своего студера, Лукич тихо говорит кому-то, наверное, Сидоренко:
— Пусть. Два года ехал. Пусть.
А через два дня пришла газета.
Принёс её Синицын, вечером, из штаба корпуса, и нес не собираясь никому показывать, просто сел читать у костра, как читал всегда, всё подряд, от передовицы до приказов о награждении. И вдруг остановился, и перечитал, и поднял голову, и нашёл глазами Кравчука на другой стороне костра.
— Товарищ Кравчук, — сказал Синицын. — Вы ведь с Каховки?
Кравчук не ответил, а только перестал жевать.
— Вот, — Синицын протянул ему газету через костёр, и рука у него дрожала не меньше, чем сейчас задрожит у Кравчука. — Вот тут. Второго ноября. Освобождена Каховка. В тот самый день, когда мы сюда вышли.
Кравчук взял газету. Читал он плохо, по слогам, и потому читал долго, держа газету обеими руками близко к костру, и вся рота у костра молчала и ждала, пока он дочитает одну строчку. Дочитав, он сложил газету вчетверо, аккуратно, по сгибам, и положил в нагрудный карман, и застегнул пуговицу, и только тогда поднял глаза на Синицына.
— Дякую, товаришу технік-лейтенант, — сказал он. — Я віддам. Потім. Нехай полежить.
Он встал и пошёл от костра в темноту, к обрыву, и Колька не пошёл за ним, и никто не пошёл. Только Петя встал было, но Лукич положил ему руку на плечо, и Петя сел обратно.
Вернулся Кравчук через час, когда у костра остались только Колька с Лукичом, сел между ними и протянул руки к огню. Руки у него были мокрые, и лицо тоже: он снова умывался в Днепре, в темноте.
— Ганна там, — сказал он. — І діти. Троє. Старшенькій тепер сімнадцять, якщо живий. Якщо німці не забрали. — Он помолчал. — Батько. Ти знаєш?
Колька посмотрел в огонь.
— Не знаю, — сказал он. Это была правда, и от того, что это была правда, становилось только хуже. —