Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Он кивнул, как кивают знакомому на улице, и пошёл к штабным землянкам, аккуратно обходя лужи, и хромовые сапоги у него оставались чистыми. А Колька ещё сидел на бревне и смотрел свои руки, не дрожат ли. Руки не дрожали, и он подумал, что Валя бы сейчас запомнила и это.
Вечером капитан Ремизов пришёл снова, но уже не к кухне, а к Синицыну.
Синицын сидел на подножке своего студера и писал донесение на планшете, подложив планшет на колено, и писал медленно, красиво, аккуратным почерком человека, который до войны подписывал наряды на стекло для горьковских полуторок. Захар стоял рядом, и Колька лежал под Захаром и подтягивал стремянки на задней левой рессоре, той самой, сталинградской, из которой женщина на автобазе тогда сказала коренной лист, а лучше бы стремянки длиннее на полвитка. Оттуда, из-под Захара, он и видел хромовые сапоги, когда те остановились у Синицына.
Синицын вскочил, уронил планшет и поднял, и на это пошло время, потому что из планшета высыпались накладные.
— Сидите, сидите, товарищ техник-лейтенант, — сказал капитан. — Я на минуту. Мне от вас будет нужна характеристика на сержанта Бирюкова. Подробная. Как служит, что говорит, с кем разговаривает. Вы в роте человек относительно новый, с января, как я понимаю. Вам со стороны виднее.
Синицын стоял с планшетом в руках, и Колька из-под Захара видел, как у него краснеет шея, потом уши, потом, наверное, и всё остальное, как краснел он всегда, снизу вверх, без всякой возможности остановиться. Обычно в такие минуты он лез в планшет, доставал бумагу, смотрел в неё и убирал обратно. Сейчас он в планшет не полез. Он застегнул его, перевесил на бок и выпрямился, и стало видно, что он выше капитана на голову.
— Я тут уже не новенький, товарищ капитан, — сказал Синицын.
Капитан Ремизов поднял на него глаза, и Синицын выдержал их и не отвёл своих.
— Бирюков — мой человек, — сказал он. — Характеристику я напишу. Хорошую. Другую писать не о чем. А если у вас есть вопросы к сержанту Бирюкову по службе, товарищ капитан, то это вопросы ко мне. Я командир роты.
Стало так тихо, что Колька услышал, как у кухни трещит костёр и как жуёт Учёт.
Капитан Ремизов смотрел на Синицына долго, своими карими усталыми глазами, и вдруг чуть заметно наклонил голову, будто соглашался с чем-то, чего вслух не сказали.
— Я так и запишу, — сказал он.
— Запишите, — сказал Синицын.
Капитан кивнул и ушёл, и хромовые сапоги снова аккуратно обходили лужи. Синицын постоял ещё и сел на подножку, и Колька увидел, что карандаш у него в пальцах сломан пополам и что он сам этого не заметил.
Колька вылез из-под Захара, вытер руки ветошью и подошёл.
— Товарищ техник-лейтенант…
— Не надо, Бирюков, — сказал Синицын, не поднимая глаз. Он смотрел на сломанный карандаш с некоторым удивлением. — Я стекольщик. Я пять лет на заводе стекло смотрел, перед тем как ставить. Всякое бывает: и с пузырьком, и с волной, и не того оттенка. И я знаю, где стекло треснуло, а где только кажется. — Он поднял глаза и посмотрел на Захара, на немецкое лобовое стекло с пузырьком в углу. — У тебя с пузырьком. Но не треснутое. Иди.
Колька постоял и пошёл, ничего не сказав, потому что сказать на это было нечего.
У кухни его ждал Лукич. Слышал он или нет, Колька не знал, но по лицу было видно, что слышал всё, даже карандаш.
— Вырос, — сказал Лукич тихо и покачал головой, и в голосе у него было столько гордости, сколько бывает у старшины только за лучший в роте студер. — Рос, рос, Батя, и вырос. Теперь уже не скажешь: новенький. Теперь сам не скажет.
И вдруг добавил, совсем другим голосом, тихим и серьёзным:
— Жалко только, что вырасти ему пришлось из-за нас с тобой.
Ночью Лукич разбудил Кольку и позвал за собой, ничего не объясняя.
Они прошли по спящей роте к студеру с имуществом, и Лукич полез в кузов, туда, где лежали его ящики, обмотанные брезентом, мешки, домкрат с обгорелой ручкой и всё остальное, что не числилось нигде, кроме как у Лукича в голове. Повозившись в темноте, он спустил вниз, Кольке на руки, длинный тяжёлый свёрток, и Колька по весу знал, что в свёртке, даже если бы не знал с самого начала: ДП, утопленник, который стоял на брусе Захара под Осколом, и на Дону, и у Калача, и стрелял, когда надо было, и которого не было.
— Куда его? — спросил Колька шёпотом.
— Туда, где его нет, — сказал Лукич, слезая. — Пошли.
Он повёл Кольку к кухне, а от кухни дальше, в темноту, туда, где под соснами лежал Учёт, подогнув ноги, а рядом с ним лежали его вьюки, два старых татарских мешка, в которых Учёт возил дрова для кухни, котёл запасной, чай, кишмиш из Тегерана и всё, что Лукич считал нужным не доверять машинам. Учёт открыл один глаз, посмотрел на них и закрыл опять.
Лукич развязал левый вьюк, вынул из него часть дров, уложил свёрток на дно, вдоль, аккуратно, как укладывают спать, и сверху снова наложил дров, полено к полену, прикидывая и перекладывая, пока вьюк не стал снаружи таким же, каким был. Потом завязал, затянул зубами узел и сел рядом с Учётом, прямо на землю, в хвою, потому что у верблюда было тепло.
— Вот, — сказал он. — Учёт не на учёте. И везёт не на учёте. А что везёт не на учёте тот, кто сам не на учёте, того, Батя, вообще на свете нет. Это уже двойное нет.
— А если найдут?
Лукич подумал, погладил вьюк ладонью, и Учёт на это тихо, по-стариковски вздохнул.
— Утопленное найти нельзя, — сказал он. — Но искать будут.
Они посидели молча. За соснами, далеко на западе, вспыхивало и гасло низкое зарево, там был Днепр, и вспышки были беззвучные, как летняя зарница. У кухни догорал костёр, и никого у него не было.
— Батя, — сказал Лукич.
— Ну.
— Он ведь не про пулемёт приходил.
— Знаю.
— Он про тебя приходил. Пулемёт, верблюд, запчасть — это он так, для порядка. Чтоб я разговорился. А слушал он, всё