Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин

— Вот этот похож, но не он.

— Почему вы так уверены? Вы видели его всего две минуты.

— Потому что он сидел в машине прямо, как будто палку проглотил, — ответил Войцеховский. — Знаете, как сидят, когда ждут? Откидываются на спинку. А он сидел как на стуле в конторе. Я поэтому его и запомнил.

Мы вышли с Локхартом в коридор.

— И ни один не опознал Дьюитта. — Локхарт прислонился к подоконнику. — А он с августа сидит в Питтсбурге и ни к кому прийти не мог.

— Значит, есть другой.

— Так было всегда, — заметил Локхарт. — И второго мы до сих пор считали первым.

Он посмотрел в окно на мокрый Дирборн, где уже горели фонари в четыре часа дня.

— Вот что, Митчелл. Этого человека надо как-то назвать. Иначе мы с вами в рапортах и дальше будем писать «неустановленное лицо», а потом сами запутаемся.

— У нас есть описание и шесть свидетелей.

— Он никогда не садится, — сказал Локхарт. — Гребаный Железный дровосек. С этого и начнем.

В Вашингтон я вернулся в среду. Город за считанные недели стал другим.

Не по виду, так все осталось прежнее, а по сути. В субботу двадцатого числа президент уволил специального прокурора.

Министр юстиции и его заместитель подали в отставку в тот же вечер. К понедельнику в Бюро не осталось человека, который не имел бы по этому поводу мнения. Свои мысли они осторожно высказывали вполголоса в лифтах, и замолкали, когда входил кто-то из другого отдела.

На Пенсильвания-авеню у здания Министерства юстиции второй день стояли люди со свечами. Они стояли молча, человек тридцать, в основном студенты.

Дороти встретила меня стопкой сообщений и сказала, что в буфете кончился сахар. Теперь его выдают по два пакетика на чашку.

Томпсон принял меня на следующий день утром.

Я положил перед ним три папки, заключение Линдквиста, справку нашей лаборатории и протокол допроса Бэнкса.

Он читал сорок минут, не перебивая и не задавая вопросов, только один раз снял очки и потер переносицу, на странице с фотографиями шлифов.

— Четырнадцать чеков, — сказал он наконец. — Со счета «Мэйфилда».

— Восемь тысяч шестьсот долларов за два года.

— И шесть свидетелей, ни один из которых не узнал Дьюитта. — Томпсон закрыл папку. — Что ты хочешь теперь от меня?

— Ящик на Ван-Бюрен.

— Говори, что именно.

Я изложил то, что мы придумали с Локхартом еще в Чикаго, когда ехали в машине по дороге из Оук-Лона.

Забирать корреспонденцию из абонентского ящика четыре года приходит один и тот же человек. Он делает это в первую неделю месяца, между половиной двенадцатого и полднем, забирает банковские конверты и уходит.

В карточке абонента он записан доверенным лицом. Мы узнали его фамилию: Г. Ф. Рэнсом, вписан в апреле семьдесят первого года.

Фамилия пока что ничего не дала. По картотекам штата Иллинойс таких Рэнсомов нашлось четверо.

Ни один не подходил, первый умер в семьдесят втором, двое оказались моложе тридцати лет, а четвертый жил в Рокфорде и работал ветеринаром.

Значит, фамилия взята с потолка. Брать пришельца надо живым, когда он придет к окошку, с конвертами в руках.

— И что тебе мешает это сделать? — скептически спросил Томпсон.

— То же, что мешало в июне, — сказал я. — Мы дважды выезжали туда, где нас ждали. Кто-то из предупредил. Я не хочу сидеть на наблюдении, о котором противник знает за три дня до начала.

Томпсон смотрел в стол.

— Список допущенных к делу ведется централизованно, — сказал он спокойным голосом. — Дополнения делаются по письменному обоснованию. Согласование с контрразведкой. Утверждает заместитель директора.

— Я помню формулировку. Я сидел в этом кабинете, когда вы ее зачитывали.

— И что ты предлагаешь?

— Бариевую пробу, — сказал я.

Он вопросительно поднял брови.

— Это из медицины, — объяснил я. — Когда врачу нужно понять, как у человека работает желудок, он не вскрывает живот. Он дает выпить взвесь бария и смотрит на рентгене, куда она пойдет и где застрянет. Барий сам по себе ничего не лечит. Он только показывает как все там проходит внутри.

— И кому вы собираетесь его дать?

— Четверым подозреваемым, — ответил я. — Вас я исключил, хотя еще есть сомнения. Мистеру Колфилду. Агенту Данбару. Юристу из Минюста, тому рыжему, он ведет обвинение по Гловеру. И человеку из кабинета директора, который в сентябре зачитывал нам решение.

— Маллиган? — спросил Томпсон. — Ты серьезно считаешь меня подозреваемым?

— И вас и Маллигана.

— Ну спасибо. И что получат эти пятеро?

— Каждому мы направим дату проведения акции. Разную. — Я положил на стол листок. — Дату, когда мы по судебному ордеру вскрываем ящик на Ван-Бюрен и изымаем содержимое.

Томпсон взял листок. Второе ноября. Пятое. Шестое и восьмое.

— Вскрытие по ордеру вещь громкая, — сказал я. — Если на той стороне узнают дату, они не станут ждать. Они вычистят ящик накануне. Значит, человек придет не в первую неделю, как ходит четыре года, а накануне того дня который будет указан в утечке.

— А наблюдение?

— Оно уже установлено с двадцать девятого числа и осуществляется непрерывно. О нем не знает никто из подозреваемых.

Томпсон долго молчал.

— Ты понимаешь, что сейчас делаешь? — сказал он наконец. — Вы сдаете на проверку двух своих начальников, старшего агента чужого ведомства и представителя директора.

— Я отдаю на тестирование засвеченный канал, — сказал я. — Люди тут могут быть ни при чем. Обоснование уходит наверх в письменном виде, его читают не только те, кто подписывает и кому оно адресовано.

— Это я и имею в виду.

Он встал и подошел к окну. Стройка напротив стояла под брезентом. Бетонные работы на зиму прекратили.

— Хорошо, — сказал Томпсон. — Только с одним условием. Твой листок я кладу в сейф сегодня, при тебе, и опечатываю. Если проба даст результат, мы вынимаем его при свидетеле. Иначе тебе потом скажут, что ты придумал даты задним числом.

— Согласен, хорошая идея.

— И второе. Маллигану дату скажу я сам, а не ты. — Он обернулся. — Тебе к нему ходить незачем, а