Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Не пил он ревенную.

— Как это не пил⁈ — Евсей даже рот приоткрыл от изумления. — Штофа на полке нету, сам в лежку пьяный у ямы валяется! Чего ж тебе еще надо, Василий?

— Хлебным вином от него несет, Евсей, обычной сивухой. А выпей он настойку голландца, сейчас бы с ведра не слезал.

Евсей недоверчиво наклонился, шумно втянул носом воздух у губ Прохора и озадаченно поскреб щетину.

— Вот те крест, сивуха… А кто ж тогда штоф унес? И где он сам надрался? Я ж за ним в оба глаза глядел, пока не… — Евсей осекся и виновато махнул рукой.

Вопрос был хороший. Казенное вино лежало у немца под ключом, денег у Прохора я ни разу не видел, да и служители глядели за ним в оба глаза.

Ответить мог только сам Прохор, а ждать, пока он проспится, времени не было. Холод и боль будят пьяного быстрее всего. Я зачерпнул у порога горсть мокрого снега и принялся жестко, до красноты растирать ему уши и щеки. На третьей минуте подлекарь глухо застонал, дернул головой и разлепил мутные веки.

— Пей, — я сунул ему к губам кружку с прохладной водой. — Штоф где, Прохор?

— Какой еще штоф?.. — Он жадно сделал два глотка, скривился и оттолкнул мою руку. — Ты чего мне снегом в лицо тычешь, голубчик? Совсем страх потерял?

— Штоф, который Фогель прислал. Ночью он пропал с полки, а тебя нашли пьяным в снегу. Весь сарай уверен, что его вылакал ты.

— Я⁈ — Прохор рывком сел на лавке, но его тут же качнуло к бревенчатой стене, и он схватился за виски. — Слабительное хлебать⁈ Ты за кого меня держишь⁈ Сам же пугал, чтобы не трогал, я к твоей полке и на шаг не подходил!

— Я на тебя и не думаю, Прохор. Только напился же ты этой ночью, и мне надо знать, где ты вино взял.

Он открыл было рот для привычной брани, но вдруг осекся, отвел бегающие глаза в сторону и принялся суетливо застегивать полушубок непослушными пальцами.

— Не брал я никакого вина, — глухо буркнул он. — Вышел с ведрами за ворота, а там темно было.

— Вышел ты трезвым, а нашли тебя пьяным. Что дальше-то было?

— Ничего не было! Сказано тебе, что темно было, споткнулся да упал! Чего пристал как банный лист⁈

Служители смотрели на него молча и угрюмо — смеяться над ним больше никому не хотелось. Под этими взглядами спесь из Прохора вышла разом, будто из проколотого пузыря. Я кивнул Евсею, чтобы увел мужиков к больным, и присел на край лавки.

— Васька… голубчик, не докладывай немцу, — вдруг зашептал Прохор, мелко дрожа и вцепившись пальцами в мой рукав. — Христом Богом молю! Стыдно мне, я ж Ивану Федоровичу зарок дал, при тебе крест целовал! Ну оступился человек, бес попутал, с кем не бывает? А прознает батюшка — он же меня в строй отпишет, как обещал! Куда мне в мои-то годы, там я и сгину!

Я не стал выдергивать рукав и несколько секунд молча изучал его серое, осунувшееся лицо. Картина вырисовывалась любопытная и очень скверная.

Прохор сидел без копейки денег и под присмотром. Сам достать выпивку он не мог. Значит, его подкараулили ночью у самой ямы, когда он вышел с ведрами, и щедро угостили вином.

А пока пьяный подлекарь валялся в снегу, кто-то тихо снял с полки за пологом казенный штоф Фогеля, о котором знал весь сарай, потому что я сам предупредил людей не трогать отраву.

Комбинация как по нотам: все улики указывают на пьяницу Прохора, Келлер по своему слову выгоняет его в пехотный строй, я остаюсь без единого помощника, а на утренней проверке выясняется, что казенное лекарство штаб-лекаря украдено и выпито. Удар сразу и по мне, и по Келлеру.

— Кто поднес чарку, в лицо не разглядел? — тихо спросил я.

— Не помню, Васька, ей-богу, как в тумане все… — Прохор замотал головой и болезненно поморщился. — Шаги слышал, голос вроде чужой, с усмешкой такой… Сказал: «Выпей, лекарь, с устатку, согреешься». А кто — хоть режь, не вспомню!

— Ладно, слушай меня внимательно, — я наклонился к нему ближе. — Вспомнишь хоть слово, хоть голос того благодетеля — скажешь мне первому. Потому что поил он тебя не по доброте душевной, а чтобы под монастырь подвести и тебя, и Ивана Федоровича. Немцу я сегодня ничего не скажу. Но если учую от тебя вино еще хоть раз, то пеняй на себя, сам за шиворот к Келлеру отведу. Уяснил?

Прохор судорожно кивнул, отпустил мой рукав и уставился в свои колени.

Выйдя к печи, я коротко скомандовал служителям:

— О том, что утром видели, никому ни слова.

— Кто спросит, скажем, что у подлекаря живот прихватило, — рассудительно буркнул Евсей. — В нашем сарае в такое всякий поверит.

Узелок с солью и мешочек с чистым березовым углем я от греха подальше убрал от печи в свою плечевую сумку. Раз по сараю ночью шастают чужие руки (или крыса завелась среди своих), оставлять важные вещи без присмотра было верхом глупости.

Между тем текущую работу никто не отменял. Разводить солевой раствор для поносных я с утра поручил Гришке. Уже к полудню двоих солдат у дальней стены снова принялось гонять на ведро каждые полчаса, а третий вовсе ослаб и лежал пластом, то и дело облизывая побелевшие, потрескавшиеся губы.

Я присел возле него и стал осматривать. Жара не прибавилось, но глаза у мужика провалились еще глубже, чем утром, язык во рту пересох и шершавел, как терка, а когда я защипнул кожу у него на запястье, сухая складка так и осталась стоять гребешком. Человек стремительно терял последнюю воду, хотя Гришка с самого утра исправно отпаивал весь ряд.

— Пить давай… — сипло попросил солдат, тянясь трясущейся рукой к своей берестяной кружке. — Нутро огнем горит, с утра напиться не могу…

Я взял его кружку со дна которой еще не высохли мутные капли, макнул палец, лизнул и тут же сплюнул. Вода аж горчила от соли — чистый огуречный рассол.

— Гришка, ты как воду разводил?

— Да как велено, Василий! — Гришка стоял рядом, едва не плача от обиды. — На каждую кружку по щепоти соли сыпал, ни крупинки сверх того!

— От твоего рассола они у нас к вечеру высохнут, как тарань.

Учитывая стоимость соли, это было еще и неслыханное расточительство. Слишком крепкий раствор в кишках работает наоборот: вместо того чтобы уходить в кровь,