Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
В медицине «на глазок» не работает — нужна стандартизация дозировки. Я подобрал у поленницы ровную липовую щепку и кончиком ножа вырезал из нее крохотную мерную ложечку с углублением с ноготь мизинца — примерно на четверть чайной ложки. Зачерпнул соль из узелка и обухом ножа сдвинул лишнее вровень с краями.
— Держи меру, Гришка. На каждую кружку теплой кипяченой воды — ровно одна такая малая ложечка, вровень с краями, без горки, и размешивай до конца. На вкус вода должна быть едва солоноватой, как человеческая слеза. Сделаешь крепче — соль сама всю воду из человека вытянет.
Гришка бережно принял деревянную мерку, слил пересоленную бадью и развел заново, осторожно попробовав воду с края ковша. Ослабевший солдат у стены жадно выпил две кружки правильного питья подряд, перестал поминутно облизывать сухие губы и к вечеру наконец спокойно задремал на рогоже.
Но главная головная боль оставалась нерешенной: пропавший штоф Фогеля. Со дня на день придет подлекарь голландца Митрофан проверять расход ревенной настойки. Обнаружит пустую полку — через десять минут об этом будет знать Фогель, и тогда придётся оправдываться.
Взять такой же штоф у Келлера было нельзя — все казенное стекло наперечет. Зато я точно знал человека, у которого в обозе найдется что угодно. Своего старого знакомого, возницу, я разыскал у коновязи, где он чинил лопнувший ремень упряжи.
— Пустой штоф? — Возница прищурился и отложил шило. — Тебе-то на кой, Васька?
— Вино для ран во что-то разливать надо. Только условие есть: штоф нужен казенного образца — четырехгранный, темного зеленого стекла и с корковой пробкой.
Возница покрутил головой над моей привередливостью, но полез в задок саней под сено и вытащил пустую бутыль, точь-в-точь такую же зеленую и четырехгранную, какими пользовались в аптеке Фогеля.
Серебра в моем кармане стало меньше, зато штоф я пронес под плащом в сарай, пока служители разносили дневную кашу и никто не смотрел в мою сторону.
За полог я позвал только Евсея. Тот, выслушав мою задумку, испуганно перекрестился на угол.
— Митрофана, стало быть, вокруг пальца обвести? А ну как голландец пронюхает?
— Голландец сам нас со всем сараем под монастырь подвести решил, — отрезал я. — Ты, Евсей, ночью штоф проспал, тебе и грех покрывать. Сделаем тихо, чтоб ни одна душа в сарае не знала: тот, кто настоящий штоф унес, небось сейчас ждет не дождется, как нас Митрофан за пустую полку прищучит. Вот пусть сам голову и поломает.
Спорить Евсей не решился. Пока он скоблил ножом кору с березовых поленьев и круто заваривал ее с горстью полыни и щепотью сажи в кружке, я отлил в купленный штоф немного хлебного вина из своей походной фляги. Много отдать я не мог, вино было нужно мне для ран и швов.
Сверху мы влили бурый, вяжущий отвар коры, подгадав уровень жидкости ровно под четырехдневный расход по две ложки в день.
Сквозь толстое зеленое стекло цвет совпал идеально, а резкий запах спирта и полыни у горлышка вполне сходил за аптечную настойку — пить-то из больничного штофа проверяющий все равно не станет.
Мы поставили бутыль на прежнее место в пыльный квадрат на полке, и я строго наказал Евсею молчать до самого прихода Митрофана.
* * *
— Да чего там ковырять, Василий, само затянется, — угрюмо буркнул Фрол, прикрывая рассеченную бровь широкой ладонью.
После обеда я все-таки усадил его на чурбак ближе к свету у приоткрытых ворот и снял повязку. Ожидания меня, увы, не обманули: края раны на лбу валиком вздулись и побагровели, а из-под второго стежка при нажатии выступила капля желтого гноя.
Причина была очевидна для любого хирурга — крученая пеньковая нить.
Рыхлые растительные волокна, с которых при продергивании сквозь плотную кожу слез защитный слой воска, сработали как классический фитиль в масляной лампе: по капиллярам между волокон пот и грязь с кожи пошли прямиком в свежий раневой канал.
Да и толстая портновская игла Аксиньи добавила травмы, буквально пробив широкие дыры в ткани. Но на тот момент лучше у меня ничего не было.
Перешивать воспаленную рану той же лохматой пенькой было бессмысленно. В идеале сюда просилась современная синтетическая мононить — гладкий пролен или нейлон, не впитывающий жидкость. Шелка здесь не было, а кетгут, нить из бараньих кишок, в сарае не сделаешь.
В этот момент мимо ворот к речной проруби провели обозную кобылу, и она лениво махнула длинным черным хвостом, отгоняя сырость.
Я хлопнул себя по колену. Конский волос! Еще на первом курсе медицинского нам на истории хирургии рассказывали, что вываренным конским волосом земские и военные врачи успешно шили раны вплоть до двадцатого века.
По своей структуре толстый волос из конского хвоста — это природная кератиновая мононить: абсолютно гладкая, прочная на разрыв, гидрофобная и отлично переносящая кипячение! Значит, этим и надо было воспользоваться. Лошадей в обозе хватало, так что за волосом далеко ходить не придется.
Обозная коновязь располагалась за дальними амбарами. По дороге я перехватил Кузьму, тащившего из прачечной охапку выстиранного холста.
— Кузьма, дело есть. Пошли к коновязи, поможешь мне волос из лошадиного хвоста надергать.
Цирюльник остановился как вкопанный.
— На кой он тебе сдался? Силки на рябчиков плести вздумал?
— Раны шить. Волос гладкий, как проволока, по нему гниль внутрь мяса не ползет.
— Христианина, стало быть, кобыльим хвостом штопать⁈ — Кузьма умудрился перекреститься прямо вместе с охапкой холста в руках. — Господи помилуй, Васька! Это ж кем мужик после твоей руки с лавки встанет — мерином али жеребцом?
Ворчал и плевался он до самой коновязи, но шел следом. Под навесом у плетня мерно жевала сено рослая гнедая кобыла, а рядом с вилами в руках стоял жилистый обозный конюх. Едва я объяснил, зачем пришел, мужик набычился и заслонил лошадь плечом.
— И думать забудь! Кобыла казенная, под расписку, ты ей сейчас хвост обкорнаешь, а с меня вагенмейстер три шкуры спустит! Да и зашибет она тебя копытом — мне потом за калеку отвечай!
— От двух десятков волосин хвост у твоей кобылы не отсохнет, — возразил я. — А у меня в сарае боец без глаза остаться может.
— Ничего не знаю, ступай откуда пришел! — Конюх с вызовом воткнул вилы в кучу сена.
Уговаривать его дальше было бесполезно, и