Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Огонек плясал долго и наконец потух. Я вытащил горшок кочергой на холодный край печи и сразу замазал дырку глиной. Сними я крышку сейчас, уголь от свежего воздуха займется и сгорит в золу.

Когда горшок остыл так, что его можно было взять в руки, я отбил глину. Внутри лежали те же чурки, только черные и легкие. Я стукнул один уголек о другой, и они звякнули. Переломил уголь, и он оказался черным насквозь, без единой серой крошки.

Девки сгрудились у меня за спиной и ахали. Аксинья вытерла руки о передник и сама осторожно взяла уголек.

— Ишь ты, звенит, — сказала она уже без всякого ворчания. — А я думала, ты мне так все горшки и перебьешь.

Митрофан подошел ближе и заглянул в горшок. Он долго молчал, потом подобрал свой узел и шагнул было к двери. У самого порога Митрофан остановился и вернулся ко мне.

— Ты это, парень… — сказал он вполголоса и оглянулся на девок. — Щепоти не отсыплешь? У меня двое тоже животом маются.

Я завернул ему в тряпку пригоршню угля.

— Истолки его в пыль и давай по ложке в теплой воде, да почаще.

Митрофан спрятал тряпицу за пазуху, кивнул и вышел, не прощаясь.

В сарае я высыпал уголь на лавку перед Прохором и Тимохой.

— Толочь надо мелко, — сказал я. — Потом просеять через холст, чтобы ни одного комочка не осталось.

— Я умею, Василий! — Тимоха уже придвинул к себе миску и деревянную толкушку. — Толкушкой его надо, а после ложкой дотереть, вот так.

Прохор покосился на свои трясущиеся руки.

— Еще чего, уголь толочь. Я тебе подлекарь, голубчик, а не мальчишка на побегушках.

— Раз подлекарь, так лучше других знаешь, как лекарство готовят, — согласился я.

Прохор фыркнул, но миску взял. Тимоха показал ему, как удобнее мять чурки толкушкой и растирать крошку. Прохор его за это обругал, но толочь все-таки стал.

Я размешал уголь в теплой воде со щепотью соли. Первым я напоил солдата у дальней стены. Питье вышло черное, и он поморщился, но выпил до дна.

К ночи к ведру его водили реже. Впервые за эти дни он спокойно уснул. Евсей заглянул ему в лицо и молча кивнул мне.

Прохор толок уголь весь вечер. Он сидел у самого полога, и за спиной у него, на полке, стоял штоф. Пальцы у Прохора за работой тряслись меньше. Раз я видел, как он поднял голову и долго смотрел на полог.

До полуночи я дежурил у больных. Сменил меня Евсей, и я сказал ему, что за пологом стоит ревенная водка Фогеля. Велел и за Прохором приглядывать, а сам уснул на соломе у стены.

Разбудил меня крик из-за полога.

— Караул, пропала!

Я вскочил на ноги. В щели уже пробивался серый утренний свет.

Из-за полога высунулся Евсей с пустыми руками и вытаращенными глазами. Вид у него был растерянный и виноватый — видать, под утро сморило старика у теплой печи.

— Ревенная настойка, будь она неладна! Нету ее!

Я отодвинул Евсея плечом и шагнул за полог. Полка над лавкой пустовала — в слое серой пыли четко отпечатался лишь квадратный след от стеклянного донышка.

Я оглянулся на печь. Тимоха сидел там один и сонно тер кулаком глаза. Прохора рядом с ним не было. Край лавки, где он спал, пустовал, а брошенная поверх досок рогожа давно остыла.

— Виноват, Василий… — Евсей переминался с ноги на ногу за моей спиной, не зная, куда деть руки. — Присел спину у печки погреть, буквально на минуту, а меня будто обухом вырубило. Глаза открываю — полка пустая. — Он понизил голос и кивнул на пустую лавку. — Поди, Прохор твой штоф и взял. Кто ж еще мог? Весь вечер вчера вокруг него кругами ходил, я сам видел.

До Тимохи наконец дошло, о ком речь. Мальчишка сполз с лавки, лицо его испуганно вытянулось.

— Я с-сейчас найду его, Василий! Он, может, только что в-вышел…

Натянув свой длиннополый кафтан с подвернутыми рукавами, он пулей выскочил за ворота, даже не дождавшись моего ответа.

Я же мысленно прикидывал последствия. Целый штоф крепкой ревенной настойки свалит с ног и быка. Такая доза слабительного за пару часов выжмет из кишечника всю воду вместе с электролитами, а там — судороги, падение давления и остановка сердца на морозе.

— Гришка! — крикнул я в сторону печи. — Разводи теплую соленую воду в бадье и держи наготове!

Тимоха вернулся через пять минут — влетел в ворота без шапки, хватая ртом сырой воздух, и вцепился в косую створку, чтобы устоять на ногах.

— Т-там он, Василий! За огородами, у самой отхожей ямы! Лежит в снегу и не в-встает!

Выругавшись про себя, я позвал Захара с Фролом и бросился за ворота. За ночь мороз отпустил, мокрый снег под сапогами уже не скрипел, а глухо чавкал.

Прохор валялся на боку в двух шагах от выгребной ямы; рядом в снегу чернели опрокинутые ведра. Второй раз за месяц я вытаскивал этого человека из сугроба — такими темпами это скоро войдет в привычку.

На оклик подлекарь не отреагировал, только тяжело, с присвистом дышал. Я быстро ощупал его за пазухой, перевернул на спину и осмотрел примятый снег вокруг. Пустого штофа нигде не было.

Захар на всякий случай заглянул в яму, поморщился и сплюнул.

— Ну а что, вылакал целый штоф слабительного, и прямиком к яме, — хохотнул он. — С понятием человек, сразу на место прибыл!

Фрол прыснул в рукавицу. Тимоха стоял рядом, красный до корней волос, и испуганно переводил взгляд с них на меня.

— Обхохочешься, Захар, когда сам тут рядом ляжешь, — оборвал я веселье. — Бери его под колени, а ты, Фрол, под мышки. Голову держите набок, чтобы не захлебнулся, если рвать начнет.

В сарае мы уложили Прохора на лавку у печи, и я сразу взялся за осмотр. Пульс на запястье был частый, но ровный и хорошо прощупывался. Я наклонился к его лицу и принюхался.

От подлекаря густо, за версту разило перегаром — вот только это был чистый, знакомый запах обычного хлебного вина. Того приторно-горького, землистого аптечного запаха, которым несло от ревенной настойки Фогеля, не чувствовалось.

Я надавил ладонью на живот: мягкий, без спазмов, Прохор во сне даже не поморщился. Да и штаны на нем были чистые. Выпей он хоть четверть того штофа со слабительным, его бы сейчас выворачивало наизнанку каждые пять минут.

За моей спиной гудели