Граф поневоле. Том 2 - Павел Барчук

Глава 3

Кто рано встает, тому Бог подает

Разбудить меня Агафья обещала затемно. Обещание своё старуха сдержала. Правда, вышло у неё не совсем так, как задумывалось.

Сначала в коридоре что-то тяжело грохнулось об пол. Следом звякнуло железо, и на весь дом заорал Сенька:

— Караул! Убивец! Держу-у!

— Пусти, ирод! — заголосили ему в ответ. — Пусти, окаянный, кому говорю!

С кровати я слетел раньше, чем успел толком проснуться. Схватил со стола подсвечник, крутанул ключ в замке и рванул дверь на себя.

На полу в коридоре валялась оброненная свеча. Слава богу, потухшая. А то нам только пожара сейчас не хватало. Рядом со свечой в обнимку барахтались Агафья и Сенька. Слуга одной рукой вцепился старухе в рукав, второй держал кочергу. Замахнуться, правда, так и не решился. Видимо, убивец в темноте показался ему подозрительно мелким. Агафья молотила Сеньку кулачком по спине и требовала свободы.

Что именно произошло, догадаться было несложно. Спал Сенька на этот раз не сидя, как вчера, а лёжа. Поперёк порога. Чтобы убийца, если явится, наверняка об него споткнулся. Убийца не явился. Явилась Агафья.

— Доброе утро, — сказал я и опустил подсвечник.

Сенька замер, разглядел, кого именно поймал, охнул и выпустил рукав. Кочерга второй раз загремела по полу. Агафья поднялась, одёрнула юбку, поправила платок и только после этого развернулась к слуге.

— Ты пошто, ирод, под дверью разлёгся⁈ — накинулась она на Сеньку.

— Дык караулю! — с достоинством ответил тот, поднимаясь следом. — Барина!

— От кого⁈

— От убивца!

— Это я, стало быть, убивец⁈ Ты что ж, чертяка окаянный, по голосу не признал? Я ж кричала!

Сенька задумался. Причём всерьёз, по-честному, будто ему загадали загадку.

— Почём мне было знать, Агафья Тихоновна, — рассудил он наконец. — Темно. Наступили. Навалились. Хрипите. Убивец, поди, так же ходит. А кричать, знаете, это вовсе не оправдание. А ну как убивец попался хитрый и специально вашим голосом ругается?

— Я хриплю⁈ — возмутилась бабка.

Из всего Сенькиного монолога она обратила внимание только на эту деталь.

Арсений на всякий случай выставил кочергу перед собой и молча сдал на несколько шагов назад. Наверное, расценил: сейчас лучше ничего не отвечать. Всё сказанное им будет использовано против него.

Я глянул в окно в конце коридора. Небо за стеклом едва начинало сереть. Даже петухи, и те ещё помалкивали. Зашибись. Петухи спят, а барин уже проснулся.

— Агафья, который сейчас час? — спросил я старуху демонстративно недовольным голосом.

— Так утро уже, Аркашенька, — удивилась она, мгновенно забыв про Сеньку. — Вставать пора, голубчик. Батюшку хоронить надобно.

Утро, по моим прикидкам, ещё и не думало наступать. Часа четыре ночи, не больше. Сейчас светает рано, но Агафья, судя по всему, решила опередить солнце. Из принципа. Хотя батюшка так-то уже никуда не торопится. Вот ведь неугомонная бабка.

— А вынос когда? — поинтересовался я опять же с намёком. Мол, на кой чёрт так рано поднимать на уши весь дом?

— Часу в девятом. Как отец Никодим придёт, понесём батюшку в церкву. Там обедня, а опосля и отпевание, — совершенно игнорируя мои намёки, ответила нянька.

— Зачем же вставать сейчас?

— Положено, — отрезала она.

Против «положено» аргументов у меня не нашлось.

Только после этого я заметил на полу, рядом со свечой, что-то тёмное. То ли свёрток, то ли скомканные вещи. Агафья подхватила это, отряхнула и, не спрашивая разрешения, понесла в комнату.

— А ты чего встал, чучело? — бросила она через плечо Сеньке. — Воды тащи барину. Умываться.

Тёмное оказалось сюртуком и шляпой. Траурного платья у Аркашки отродясь не водилось, так что Агафья выбрала из графских запасов сюртук потемнее, а на шляпу нашила чёрный креп. Судя по красным глазам старухи, шила она полночи.

Пока Сенька бегал за водой, нянька загибала пальцы, рассказывая мне план на день:

— Отец Никодим к обедне велел быть. Могилу мужики ещё вчерась докопали. Кутью Маруся с вечера поставила, кисель сварили. Вино твоё, соколик, купецкое в леднике стоит. Ключ у меня. — Агафья похлопала себя по боку. — А то мужики раньше времени помянут. Им только дай волю.

Договорить старухе не дали: вернулся Сенька с кувшином. Кочергу он так и не выпустил, держал её под мышкой. Видимо, считал, что караул пока никто не снимал.

Одевался я под присмотром этой парочки. В присутствии Агафьи пришлось согласиться на помощь слуги. Потому как моя попытка сделать всё самостоятельно вызвала у няньки категорическое неприятие. Она заявила, что в Петербурге могу хоть на голове ходить, в «ентой столице нынче одни нехристи, чего только не удумают», а дома «увольте, пущай всё как положено».

Минут через десять процесс подготовки к траурному выходу был окончен. Рассмотреть себя со стороны возможности не имелось. Все зеркала в доме Агафья ещё во вторник завесила. Но Сенька мой внешний вид оценил максимально высоко.

— Красавец, барин! — Слуга отступил на шаг и восхищённо цокнул языком. — Чисто жених!

Агафья тут же, без малейшей задержки, отвесила ему подзатыльник.

— Типун тебе на язык! Батюшку хороним, а он — жених!

Потом помолчала, подошла ближе, начала поправлять мне ворот.

— Бутримовы, кстати, будут, — сообщила она уже совсем другим тоном, будто речь идёт о чём-то незначительном. — Вчерась от купца посыльный прибегал. Всем семейством, говорит, приедут.

Я покосился на старуху. Выражение лица у неё было такое, будто вовсе не она только что лупила Сеньку за «жениха». Пожалуй, бабуля ничуть не меньше почившего графа желала сосватать Аркашку купеческой дочке.

— Ты бы пригляделся, соколик, — тихонько бубнила Агафья, продолжая мучать воротник. — Варвара Гордеевна, она-то